Книга Искатель, 2010 № 09, страница 10 – Сергей Юдин, Александр Юдин, Журнал «Искатель», и др.

Пение между тем продолжалось:

— Вот Он — Он, Ужас Мрака.

— Вот Он — Он, Глухота Гадюки.

— Вот Он — Он, Визарш-Аствихад-Тамои!

И что-то такое в сгустившейся, наэлектризованной атмосфере сборища говорило, что оно грядет, близится, разбуженное их заунывными призывами от вековечного сна.

В какой-то момент хор поющих слился в едином завывании: «Зазас, Зазса, Насатанада, Зазас!» Всеобщий экстаз охватил призывающих: страстные стоны женщин перемежались с оргазмическими вскриками мужчин, обильно извергавших свое семя на примятую траву и обагренный кровью алтарь. Лесной сумрак ожил и заструился бесформенными массами от корней деревьев, пополз к венчавшему холм камню, образуя на нем некую трудноопределимую пока и оттого еще более пугающую фигуру.

Постепенно скопившаяся на троне тьма сконцентрировалась, приняла человеческие очертания и, сжавшись до почти нормальных размеров, сформировала облик существа с телом мужчины и головою козла. Оно сидело в исполненной апокалипсического величия позе, скрестив на груди руки; могучие мышцы бугрились под смуглой и гладкой, словно полированное дерево, кожей; темно-красный плащ укрывал его, доходя до середины бедер и оставляя открытыми стройные, как у гимнаста, без единого изъяна ноги.

Все в нем дышало спокойной уверенностью и силой... даже не силой, а мощью, присущей более природным стихиям, что способны дробить скалы, крушить деревья и изрыгать громы.

Голова — увенчанная тремя длинными рогами, покрытая ис-синя-черной, блестевшей в лунном свете шерстью козлиная морда — была склонена на грудь, однако существо не спало — его глазницы были широко распахнуты... но на том месте, где должны были бы находиться глаза, зияли две темные дыры, открывающиеся в абсолютную, запредельную пустоту... как два провала в ткани реальности.

По рядам собравшихся прокатился вздох то ли облегчения, то ли ужаса, они пали ниц, распластались по земле и, восклицая «Авад — дон! Авад — дон!», стали сползаться к его ногам.

Существо медленно повело головой, окинуло безжизненным взглядом припавших к траве людей, поднялось во весь рост и издало оглушительный, удивительно глубокий рык. Сбросив с плеч плащ, оно воздело обе руки к небу и устремило взор в непроглядную даль ночи... Его взгляд проникал все дальше... все глубже... все ближе, поглощая расстояние и засасывая время бездонными воронками глаз...

По большому счету аль Рашиду было все равно, куда лететь, лишь бы подальше от здешних мест, до того ему опротивела монастырская кухня с ее постными кушаньями и приправами из дикой смеси коровяка, латука и кайенского перца. Он чувствовал, что у него начинается идиосинкразия на мессы и тошнит от всех этих «Agnus Dei»^[4] и «In Те, Domine, speravi»^[5]. Но перед отбытием он решил по старой памяти посоветоваться с Вёльвой.

Собственно, в былые времена аль Рашид ни одного серьезного дела не начинал без обращения к ней. Это было его многолетней привычкой. Но после гибели Антеуса Муна «умерла» и Вёльва — золотой перстень с алмазной печаткой, доставшийся ему от отца... то есть от Муна, вселившегося в его отца... или все-таки от отца, но с мозгами Антеуса Муна... а черт его разберет теперь, от кого именно! Как бы то ни было, но раньше кольцо имело способность в ответ на произнесенную его владельцем кодовую фразу выдавать нечто похожее на рифмованное предсказание. Правда, обыкновенно столь туманного характера, что потом трудно было определить, сбылось оно или нет. Кроме того, аль Рашид всегда относился к Вёльве как к любопытной электронной игрушке... хотя советами ее все же не пренебрегал. Ну, стучат же иные, чуть что, по дереву. Или через левое плечо плюются. Видно, обставлять свою жизнь ритуалами и разного рода условностями — в природе человека. К тому же за прошедшие двадцать семь с лишним лет перстень намертво врос в палец, так что расстаться с ним он не мог при всем желании. Во всяком случае, без медицинского вмешательства.