Книга Искатель, 2010 № 10, страница 95 – Сергей Юдин, Александр Юдин, Сергей Саканский, и др.

— Главное, что мы не умерли от страха, — сказала Анна, посмотрев на раненого Горина.

38

Збруев обернулся. Из кустов выглядывала голова пугала, та самая, которую он сделал своими руками из пластмассового горшка.

— Эй, хватит уже! — весело крикнул он. — Может, еще подеремся, Юрий Степанович?

Но это был не Юрий Степанович. Высокая зловещая фигура медленно поднялась из кустов и нависла над маленьким Збруевым, изогнувшись, словно гигантский вопросительный знак. Внутри черного пальто была пустота, закатное небо просвечивало сквозь прореху рваного рта...

— Время. Собирать. Урожай, — густым безжизненным голосом сказало пугало.

Збруев затрепетал. Ему казалось, что он просто сейчас умрет от страха. Пугало есть! И значит, существует все остальное, во что он никогда не верил, — магия, привидения, потусторонние силы, дьявол и сам Господь Бог...

— Дай. Мне. Жертву.

Пугало с мерзейшим скрипом протянуло корявую руку. Збруев увидел, как с громким растительным треском расщепилась на пальцы волокнистая деревяшка. И он разжал ладонь и положил в эту чудовищную руку черную звезду.

— Время. Собирать. Камни, — сказало пугало, повернулось и медленно пошло к берегу реки.

Збруев, икая и дрожа всем телом, смотрел, как фигура вошла в воду. Темной полосой намокло пальто. Вот уже пугало скрылось в воде по плечи, вдруг сломалось и поплыло, и все уже стало существовать отдельно: поблескивающей глыбой плыло среди водорослей мокрое пальто, шест вращался вокруг своей оси на речных водоворотах, гулко стукнулась о корягу голова, захлебнулся широкий рот...

Вскоре все это скрылось за сумеречным поворотом реки, навсегда унося с собой и ужас, и тайну, и несбывшиеся мечты.

Мой отец Соколов Василий Дмитриевич любил баню и парилку. Он часто брал меня с собой. «Поддай, сынок, парку!» — кричал родитель с верхней полки, а я, изнемогая от жары и задыхаясь от горячего воздуха, беспрестанно лил воду — ковшик за ковшиком, на раскаленные камни. Облако обжигающего пара поднималось вверх под потолок, где батя яростно нахлестывал себя березовым веником. После бани отец выпивал двести, а то и триста-четыреста граммов водки и закусывал ее луком и селедкой. Потом, млея от спиртного и получая несказанное банное удовольствие, участник войны начинал рассказывать мне о том, как его ранило, и обо всем, что он увидел и пережил на фронте.

Отец, израненный и контуженный на полях сражений, гладил меня по голове и смотрел как-то по-особенному. В его затуманенных влагой глазах было столько невысказанной боли и тоски, что мне становилось не по себе. Батя скрипел зубами, взор его поднимался кверху, и он с надрывом говорил: «Я — солдат, сынку, а солдаты не плачут». Отцу было тяжело сдерживать слезы, и они непроизвольно сами собой бежали по щекам и горошинами катились вниз. «Все мои друзья там, — указывал головой вверх бывалый солдат, — и я должен быть с ними. А я вот живу!» Нервы у отца начинали сдавать, он срывал с левой руки деревянный протез и швырял его в угол предбанника со словами: «Если бы ты знал, сынок, как тяжело жить с одной рукой! Но еще тяжелее сознавать, что все мои ребята погибли. Совсем молодые! Им бы жить да жить! А они в земле лежат, а может быть, летают там», — солдат поднимал вверх указательный палец, потом ударял кулаком по столу так, что подпрыгивали недопитая бутылка и граненый стакан.