Онлайн книга «Искатель, 2010 № 11»
|
Следом на трибуну вышел рослый бородатый кроманьонец, облаченный в шкуру северного оленя. — Соотечественники! — заговорил он проникновенным голосом. — Мы все с вами любим и ценим нашего дорогого господина Преемника. Именно он вывел нас из забвения, именно он возродил евразийское славянство! Заслуги его огромны и несомненны. Но надо знать меру! Отчизна наша не может вместить всех. Я ничего плохого не могу сказать о колбасниках-гейдельбергцах кроме того, что они порядочные свиньи и чересчур кичатся своим индоевропей-ством, но корейские гоминиды... Мне трудно это говорить, господа, однако приходится: достоверно установлено, что эти, как их правильно раньше именовали, синантропы — каннибалы! Господа! Они же нас всех пожрут! На Приуралье уже зафиксированы множественные случаи бесследного исчезновения целых кроманьонских поселений и неандертальских кочевий! После этого на трибуне сменилось еще с десяток выступающих, в целом, с различными незначительными вариациями, поддержавших позицию предшественников. Нунцию запомнился один крупный, если не сказать тучный, неандерталец, судя по масти, с явной примесью крови ближневосточных гоминид, который закончил свою речь призывами: «Соблюдем чистоту расы!», «Вселенная — для кроманьонцев!» и «Омочим наши лапы в Индийском океане!» Зал встретил его слова бурными аплодисментами, гортанными боевыми воплями и возмущенными выкриками типа «Парантроп недоделанный!». Неожиданно среди депутатов возникло замешательство, некоторые с визгом бросились к выходу, другие стали забираться под кресла, третьи попытались залезть под стол президиума, кругом слышны были сдавленные возгласы: «Господин Преемник! Господин Преемник!» В тот же момент массивные двери зала заседаний широко распахнулись, и в высоком проеме показался гигантский шерстистый мамонт, на горбатой спине которого восседал не кто иной, как Фаддей Аристархович Чудный в алых струящихся одеждах. Седая окладистая борода, высокий лоб, пронзительный, строгий и вместе с тем несколько по-отечески опечаленный взгляд из-под темных мохнатых бровей — все эти черты свидетельствовали о властности натуры наездника. Казалось, что профессор вот-вот прострет длань и пророкочет: «Ступай с глаз моих! Ибо прах ты, и в прах возвратишься!» Но тут же откуда-то сверху, из-за хрустальной люстры, выплыл циклопический человеческий лик и завис в центре залы наподобие метеорологического зонда. Резкие, идущие от крыльев носа до опущенных уголков широкого рта морщины придавали воздухоплавательному образу выражение суровой скорби; глаза смотрели устало, но при этом в них мерцало странное кровавое пламя, и языки этого пламени, отражаясь в линзах больших очков, играли точно отсветы очистительных аутодафе. Все депутаты, сам Ф. А. Чудный, и даже мамонт под ним, замерли, точно персонажи в немой сцене Гоголевского «Ревизора». Образ же уставился на профессора, насупив брови. Вдруг губы на призрачном лице раздвинулись, и в опустившейся на залу мертвой тишине раздались слова, похожие на шелест опавшей листвы: «Бодрствуй, ибо я не нахожу, что дела твои были совершенны, и гряду за тобой! Когда же не станешь бодрствовать, то найду на тебя, как тать, и не узнаешь, в который час найду на тебя!» В ответ на эту загадочную угрозу все депутаты принялись с остервенением сдирать с себя звериные шкуры, заполошно причитая: «Не виноватые мы, Авва, это шутка, машкерад! Нас принудили! Ввели в заблуждение! А мы не гоминиды, мы — обычные инопланетники! Все это из-за ошибки в летоисчислении случилось, кромешной волею Петрушки-отступника. Анафема! Анафема! Анафема!» |