Книга Искатель, 2010 № 11, страница 45 – Михаил Федоров, Сергей Юдин, Александр Юдин, и др.

Сокальский по моему телефонному звонку явился сразу. Разумеется, в трезвом виде он походил не на хулигана, а на интеллигента. Невысокий, худой, подвижный — таких называют вертлявыми. Бородка клинышком, вернее, топориком, а волосы на голове кустиком. Куртка стояла на нем дыбом, как кольчуга. Говорил он скоро и торопливо, будто боялся куда-то опоздать. Он не дал мне времени для первых вопросов.

— Сергей Георгиевич, за свой поступок я готов принести публичные извинения и возместить моральный ущерб.

Мое имя он, видимо, узнал в канцелярии. Ну, моральный ущерб вошел нынче в моду. Я спросил:

— Моральный хорошо, а материальный?

— Разве мною что-нибудь разбито?

— Выплеснули на пол рапановый суп, — поиронизировал я.

— Вообще-то я не пьющий, — вздохнул Сокальский.

— Напились так, что не могли говорить, а лишь хрюкали.

— Я недавно переболел свиным гриппом.

— Однако матерились на весь ресторан...

— Не матерился, а рассуждал о бренном.

— Пели нецензурную песню...

— Вполне цензурная и даже известная.

— Какая же?

Мне было не поймать его взгляда. Нет, Сокальский его не прятал, но взгляд был какой-то ускользающий. Такое впечатление, что писатель стесняется и своего поступка, и песни про ор под одеялом. И я проникся к нему теплотой, потому что человек переживал. Еще бы, опозорил собственное писательское имя.

— Вы в своих триллерах материтесь? — спросил я с такой долей сарказма, что он нервно встрепенулся.

— Только в прямой речи.

— А зачем?

— Так говорит народ.

— Вместо того чтобы учить народ языку, интеллигенция учится у народа матерщине.

— В матерщине сокрыта народная правда.

— Ага, сермяжная, — согласился я.

Мы поспорили. После убийц, братков и крупных мошенников приятно было общаться с литератором. В какой-то газете я вычитал клятву студентов «Не верь, не бойся, не проси». Но ведь это лозунг уголовников, а студенты — будущие интеллигенты. Сокальский спросил:

— Чем вам насолила интеллигенция?

— Она не занимается главным своим делом — нравственностью народа.

— Сергей Георгиевич, а кто придумал и успешно освоил интернет?

— Ага, маразм на фоне интернета, — согласился я.

Сокальский осмелел, заявив, что у меня взгляды прошлого века. Чего ему бояться? Он знал, что его не арестуют и в суд такой пустяк не направят. Зачем возбуждали дело, зачем передали в прокуратуру... Литератора надо было штрафануть и подержать в вытрезвителе. Я отпустил его.

Но на следующий день он заскочил ко мне на минутку и оставил газету. За эту минутку я заметил в нем перемену. Взгляд перестал быть исчезающим, а упирался в меня смело; вместо кольчужной куртки — модный костюм, оранжевый галстук веселенького рисунка, будто на нем отпечатались дольки апельсина. После его ухода я развернул оставленную газету. Красным фломастером была обведена заметка под названием «Литератор гуляет». Текст можно и не читать: все то же, что записано у меня в протоколе, плюс интервью с официантами, и даже песенка, которую пел Сокальский в моем кабинете. Я не понял, ради чего он принарядился в галстук с дольками апельсина.

Возвращаясь домой, я зашел в книжный магазин и спросил книгу Сокальского. Продавщица удивилась:

— Что вы! Ни одной не осталось.