Книга Мажор. Сыграй мою невесту, страница 36 – Шарлотта Эйзинбург

— Я поняла. Спасибо вам, доктор, — сдавленно шепчу я, поднимаясь со стула.

Оставив Давида ждать меня у поста медсестры, я на ватных ногах иду в сторону бабушки. Каждый шаг отдается гулом в голове. Толкаю тяжелую пластиковую дверь и захожу в палату интенсивной терапии.

Здесь полумрак и пугающе мерно пищат мониторы. Бабушка лежит на высокой функциональной кровати. Услышав шаги, она поворачивает голову. Наши взгляды встречаются, и её тусклые глаза вдруг освещаются такой яркой, теплой надеждой, что у меня перехватывает дыхание. Ей уже сказали про операцию.

— Верочка… — слабо, едва слышно шепчет она из-под прозрачной кислородной маски.

Я бросаюсь к ней, падаю на колени прямо на жесткий линолеум возле кровати и двумя руками сжимаю её сухую, испещренную венками и морщинками ладонь. Прижимаю её к своей щеке. Слезы, которые я так старалась сдержать, градом катятся по моему лицу, обжигая кожу.

— Ба, мы всё оплатили. Я выиграла грант! — вру я сквозь слезы, торопливо и горячо. Я понимаю, что сейчас ей нельзя ни капли волноваться из-за настоящей истории с Давидом, из-за скандалов и шантажа. Ей нужен покой. — Я победила, Ба! Представляешь? Деньги перевели, я всё отдала врачу. Сейчас тебя заберут в операционную, тебе поменяют клапан, и всё будет хорошо! Ты будешь жить, слышишь? Мы еще на твое восьмидесятилетие будем танцевать!

У бабушки на глазах тоже наворачиваются слезы. Они блестят в свете медицинских ламп и медленно скатываются по вискам в седые волосы. Она высвобождает свою дрожащую руку и слабо, с невероятной нежностью гладит меня по голове, перебирая спутавшиеся пряди.

— Я так тобой горжусь, моя девочка… Моя умница, — шелестит её голос. — Я знала, что ты сможешь. Ты у меня боец. Не плачь, внуча. Всё будет хорошо.

В палату заходят санитары и анестезиолог. Время вышло.

Я поднимаюсь, отступая к стене. Смотрю, как они ловко отключают часть приборов, перекладывают капельницы, отпускают тормоза на колесах кровати. Её увозят.

Я иду за каталкой по коридору, не отрывая взгляда от бледного лица самого родного мне человека, пока мы не упираемся в тяжелые, металлические двери оперблока. Створки распахиваются, поглощая кровать. Двери захлопываются с глухим стуком, отрезая меня от неё, и прямо перед моим носом вспыхивает безжалостно-красное электронное табло: «ИДЕТ ОПЕРАЦИЯ».

И в этот момент адреналин, который держал меня на плаву все эти безумные сутки, резко отпускает. Резервы организма исчерпаны. Колени подкашиваются от пережитого напряжения и бессонной ночи. Я оседаю вниз, прислонившись спиной к холодной стене, и закрываю лицо дрожащими руками.

Два часа. Сто двадцать минут, которые тянутся так медленно, словно время решило поиздеваться над нами, превратившись в густую смолу.

Мы сидим на жесткой пластиковой банкетке в коридоре больницы. Вера прижалась ко мне, положив голову на плечо. Я обхватил её обеими руками, намертво спрятав в кольце своих объятий.

Она такая маленькая. Такая хрупкая. В моем огромном кашемировом пиджаке, рукава которого пришлось закатать в три слоя, она кажется еще меньше, совсем девчонкой. Я утыкаюсь подбородком в её макушку, вдыхая запах её волос, и чувствую, как она мелко, безостановочно дрожит.

Меня накрывает тяжелыми мыслями. Сколько же она вытерпела за свои девятнадцать лет? Сколько дерьма переварила? Смерть родителей, угроза детдома, нищета, работа по ночам в токсичной типографии, бесконечный страх за единственного родного человека. И при этом она не сломалась. Не продалась. Сохранила в себе такую чистоту и гордость, что мне рядом с ней иногда становится стыдно за свою сытую, пустую жизнь.