Книга Блуждание во снах, страница 163 – Лана Ланитова

Но как я не старалась ускользнуть, однажды охотник-таки выследил свою жертву. Во время урока я спустилась в библиотеку за нужной мне книгой. Когда я стояла между высоких стеллажей, ко мне сбоку, быстрыми шагами подошел ФФ. Он шел на меня, а я пятилась к окну. Мы уперлись в подоконник, он решительно обнял меня и поцеловал долгим и страстным поцелуем. Нет, его поцелуй не был похож на изысканные и нежные поцелуи княжны, но мне все равно было очень волнительно. Его рыжие усы приятно щекотали верхнюю губу. Я вся обмякла от страсти, а генерал уже до боли сжал мою грудь. Вторая же его рука, задрав подол, шарила по ногам, облаченным в тонкие чулки.

— Я приду сегодня к тебе, – шептал он, сгорая от страсти.

— Нет, не надо. Я порядочная девушка, – слабо сопротивлялась я.

— Не говори ерунды, ты тоже хочешь меня давно…

В этот момент на лестнице, за библиотекой, послышались чьи-то торопливые шаги, дверь распахнулась.

— Мадемуазель, где вы? – раздался противный голос Хильды. – Идите в класс, мальчики шалят без вашего присмотра.

Я отпрянула от генерала, поправила волосы и, стараясь выглядеть спокойной, вышла из-за стеллажей с нужной мне книгой.

— Старая ведьма, – прошептал генерал, стиснув от вожделения зубы. – Жди меня ночью, – настырно шепнул он мне вслед.

Я разочарую вас, господа, на этом этапе моего повествования. Я оказалась настолько смелой, что не пустила ночью в свою комнату влюбленного генерала. Он приходил ко мне трижды за ночь. Он стучался и умалял меня о свидании. Но я выдержала это искушение и не открыла ему дверь. На следующее утро я видела, как ФФ взял из конюшни резвого каурого скакуна и поскакал куда-то за пределы поместья.

Так вышло, что в этот же день, а вернее вечер, я сошлась довольно близко с горничной Павлиной. Павлина была маленькой и улыбчивой толстушкой. Она, также как и я, не любила экономку. Я пригласила девушку к себе комнату попить чайку. За чаем мы разговорились с ней о местных порядках, посплетничали и пожаловались друг дружке на ненавистную Хильду. А потом я осторожно стала расспрашивать Павлину о нашем хозяине. Но, вопреки моим опасениям, девушка не стала таиться. Она была столь словоохотливой, что выложила мне все начистоту:

— Вы думаете куда, барышня, подался наш Филиппок?

— Не знаю, – рассеянно протянула я. – Как смешно ты его зовешь…

— Это не я. Так его покойница звала. Он не любил этого прозвища. Стыдился перед прислугой. Она так называла его, когда сердилась. И презрение было в ее голосе. Ох, какое презрение. Особенно страшно она хохотала в ту, памятную ночь. Она кричала на всю усадьбу хриплым голосом: «Филиппок! Филиппок!» И смеялась, как умалишенная.

— Ты расскажи все толком, – взволнованно проговорила я.

— А что толком? Ладно, барышня, я расскажу. Поехал наш хозяин в соседнее село. Там у него живет любовница Нюрка. Знойная бабенка, вдовица. Но окромя Нюрки, у него и другие полюбовницы имеются. И завсегда были. Он еще тот ходок. Чай, не только на охоте пропадает. Он все больше по бабеночкам шастает.

— Надо же… – я старалась выглядеть невозмутимой. Но откровенный рассказ Павлины сильно расстроил меня.

— У него от этой Нюрки даже байстрюк подрастает. Такой же рыжий, как и Мишка с Кирюшкой. Одна порода. Кровь – не вода, ничем не разбавишь. Вот об этом-то байстрюке и прознала тогда покойница Ольга Николаевна. Да так осерчала, что принялась браниться. Да так громко, что и вся прислуга ту ссору слыхала. Уж она его как только не нарекала: и бабником и прохиндеем. Упрекала, что жизнь ее загубил, что деньги отцовы на содержание полюбовниц тратит… Тогда-то и хохотать она начала и Филиппком обзывать. Так долго смеялась, что послали за доктором. Он ей каких-то капель налил. Два дня она проспала. А на третьи сутки пошла и утопилась. Вытащили ее багром далеко по течению реки. Она, сердешная, на перекате за корягу зацепилась. Так и полоскало ее полтора суток. Аж, посинела вся. Страшная в гробу лежала – жуть. На синем лице черные волосы, словно у ведьмы. Мальчиков убрали с похорон, чтобы не боялись. При жизни-то Ольга Николаевна такая уж милая, да хорошенькая была. А смерть-то никого не красит.