Книга Глаша 2, страница 148 – Лана Ланитова

— Спасибо, – медленно произнесла Глаша. – А когда об этом стало известно?

— Я точно не знаю. Но мне об этом сообщили только вчера, – Мари отвела глаза.

Глаша кивнула. Вместе с радостью к ней вернулось острое воспоминание о том, как Мари некрасиво шантажировала ее еще в начале лета. Но она не стала напоминать ей об этом. Глаша встала, накинула на плечи халат и подошла к окну. На подоконнике стояла пустая бутылка темного александрийского стекла. Тот необычный господин с чуть рыжеватыми волосами более не появлялся в салоне мадам Бонне. Иногда Глаша пыталась припомнить нечто важное, связанное именно с ним, но мысли путались. Сны мешались с явью. Она вообще могла бы сказать, что все, что связано с ним, ей только приснилось. Если бы ни эта странная бутылка, да еще Лунная соната. Да, кажется, она с ним танцевала? Или это был полет? Нет, все-таки он ей приснился. И он так был похож на Махнева.

Она тряхнула головой и отвернулась от зимнего окна.

— Ma puce, ну что за меланхолия нынче? Я сообщаю ей приятные новости, а она будто и не рада.

— Рада, спасибо. Конечно, я рада.

«Если бы ты сказала мне об этом летом, то я съехала отсюда, – думала Глафира. – Хотя, что это бы изменило? Рок? Судьба? Я всегда знала, что не будет мне счастья».

— Как ты вчера с паном Стацинским? Он остался доволен?

— Не знаю, – ответила Глаша. – Он измучил меня своими изысками. Просил колоть его стилетом.

— А ты что?

— Я ответила, что в нашем салоне запрещено кровопускание.

— Правильно.

— А потом я почти четверть часа порола его плетками. Устала, прежде чем он кончил.

— Ну, ничего. Наше ремесло подразумевает и такие прихоти. Я пойду к себе. Пока гуляла, жутко проголодалась. И ты завтракай, и сходите с Татьяной на прогулку. А то ты снова слишком бледна, а сегодня вечером у нас выход с представлением. В зале бордо ты играешь королеву.

— Опять?

— Опять и снова… Mon Dieu! Это нас кормит. И убирай с лица это вечно кислое выражение.

Мари ушла. Глаша снова подошла к окну.

Прошло уже больше трех месяцев, как она получила из Рима письмо, о том, что князь Вольский скончался. Мысли унесли ее в начало лета, когда он, легко сбежав по ступенькам, стоял возле своего белого экипажа и махал ей снизу рукой. Отчего тогда ее внутренний голос не подсказал ей, что она видит его в последний раз. А что бы это изменило? Скорее ничего. Три летних месяца в ожидании счастья. Его письма, полные слов любви, которые она прятала на дне своего чемодана, и доставала лишь глубокой ночью, в полном одиночестве. Лишь тогда она давала волю слезам.

Когда она получила письмо с извещением об его смерти, то долго читала и перечитывала его, шевеля беззвучно губами, а после бессмысленно пожимала плечами. А еще она долго смеялась. С ней случилась истерика, от которой ее спас доктор. Примерно с неделю она не вставала с постели и не выходила из комнаты. Позже были долгие слезы и непонимание того, как это возможно? Как возможно то, что здесь, рядом, совсем близко он стоял всего лишь три месяца назад. И был таким горячим и живым, со страстными поцелуями и совместными планами на жизнь. Вместе с ним растаяли, исчезли ее мечты об общих детях, солнечной Италии и теплом море. Она не могла со всей очевидностью сказать, что полюбила этого мужчину всем сердцем. Она лишь начинала привыкать к его любви, из которой проросла её собственная. Он дал ей надежду на иную, совершенно счастливую жизнь. А сам ушел вместе с этой надеждой.