Книга Под тенью белой лисы, страница 89 – Бронислава Вонсович

— Помилуйте, Елизавета Дмитриевна, зачем извлекать работающие артефакты, подвергая тем самым жизнь пациента опасности?

— А профилактические работы? Неужели никто не проверяет, не дают ли артефакты сбоя?

— Елизавета Дмитриевна, такие артефакты перестают работать только со смертью носителя, – торжественно сказал Тимофеев. – Это раз. А два – даже если бы мы захотели извлечь артефакт, вживленный Седых, мы бы не смоги этого сделать.

— Почему? – удивилась я, холодея от нехороших предчувствий.

— Потому что обычными методами его невозможно найти. Он есть, но его как бы нет. Я подозреваю, что использовался авторский вариант пространственного кармана, но, чтобы обнаружить вход в него, нужно понимать методику Седых, а это пока никому не удалось.

Итак, оказалось, что мне жизненно необходимо найти записи моего дедушки. Но как подступиться к поискам? Чтобы понять кого-то, нужно думать, как он. Или хотя бы попытаться это сделать. Но даже чтобы только попытаться, нужно хоть немного знать того, чью шкуру хочешь на себя примерить. А что я знала о Седых? Да, собственно, почти ничего: талантливый целитель, которого были бы рады видеть в любом клане, из-за замужества дочери оказался привязан к Рысьиным. А вместе с ним и Звягинцев, который тоже мог устроиться не хуже в другом месте. А вот что Седых представлял из себя как человек, я понятия не имела. Были ли у него какие-то ограничения, или мой родственник считал, что ради достижения целей все средства хороши? На кой черт он засунул проклятый артефакт в меня, свою единственную внучку? И как его теперь доставать? Подозреваю, что даже если кому в голову придет разобрать меня на клеточки, артефакт достать не удастся. Возникает интересный вопрос: что случится с артефактом после моей смерти? Вывалится ли он или так и останется на другом плане бытия? А если вывалится, будет ли неповрежденным? Боюсь, это можно проверить только опытным путем, а я к таким экспериментам совершенно не готова. Что ж, придется выяснять окольными путями.

— Филипп Георгиевич, я бы хотела вернуться к книге Воронова.

— Елизавета Дмитриевна! – возмутился Тимофеев. – Я же вам все объяснил!

— Я не собираюсь подвергать сомнению ваши слова, просто хотела уточнить, не опасно ли вообще проводить такие исследования? Что будет, если артефакт повредится? Сила зверя рассеется? Или?..

— Точно это вам никто не скажет, но, скорее всего, попытается воссоединиться с хозяином, – проворчал Тимофеев. – С чего вы вдруг озаботились таким странным вопросом, Елизавета Дмитриевна?

— Даже не знаю, Филипп Георгиевич. Но если человек что-то делает небрежно, то это может привести к печальным последствиям. А мне показалось, вы упрекали господина Воронова именно в небрежности.

Я старалась отвести подозрения, но Тимофеев слишком уж недоверчиво на меня посмотрел и ответил:

— Не в небрежности, а в подтасовке фактов, в подгонке их к нужному результату. Да и не проводил он никаких опытов с артефактами, в которых заключена частица зверя, он занимался только описанием.

Этот взгляд Тимофеева мне совершенно не понравился, он смотрел так, словно сканировал, и я прямо нутром чувствовала, что заведующий лабораторией изучает мою ауру. Ауру, в которой, если верить отвергнутой книге, инфернальная лиса успела нагадить. А вдруг на самом деле Тимофееву близки выводы Воронова о превентивном уничтожении носителей лишнего зверя и только научные разногласия мешают с ними согласиться?