Книга Под тенью белой лисы, страница 51 – Бронислава Вонсович

— Тогда нужно признать, что вы постоянно находитесь не в себе, – сварливо ответил Тимофеев. – В вашем возрасте нужно уметь держать себя в руках, даже если что-то вас вывело из равновесия. Какой из вас целитель, если эмоции на вас столь сильно влияют?

— Так я поэтому и решил пойти в артефакторы от целительства, – смущенно сказал Соколов.

— А не проще ли тренировать выдержку? Берите пример с Елизаветы Дмитриевны: совсем девочка, а ведет себя как взрослый, ответственный человек.

Соколов посмотрел настолько неприязненно, что захотелось показать ему язык, но это очень бы выбилось из образа взрослого, ответственного человека, поэтому я сдержалась. Да и отвлекаться не хотелось: в этот раз Тимофеев доверил размешивать готовящееся зелье. Делать это стеклянной палочкой было не слишком удобно, но что дали, то дали.

— Я все осознал, – совсем как нашкодивший мальчишка сказал Соколов. – И в дальнейшем обещаю не доводить до подобных эксцессов, Филипп Георгиевич.

Тимофеев вздохнул:

— Елизавета Дмитриевна, уступите свое место Павлу Владимировичу и идите обедать.

Соколов метнулся ко мне с радостью. Хотя чему там радоваться? Сейчас огребет по первое число, борец с клановым произволом. Я неохотно отдала ему палочку, с которой уже успела сродниться, и спросила:

— А книгу мне вернуть в шкаф, Филипп Георгиевич? Или можно взять с собой?

— С собой нельзя. Пусть полежит на столе. Вечером вернете на место, – нетерпеливо ответил он, глазами указывая мне на дверь. – И не торопитесь, еда требует вдумчивого отношения.

Пришлось попрощаться и уйти, тем более что время действительно приближалось к обеду. Но перед тем как идти к себе, я завернула в библиотеку и взяла анатомический атлас. Все же без него сложно понимать некоторые моменты в учебнике по целительству. В идеале атлас нужно бы заиметь свой: чувствую, он мне еще неоднократно пригодится.

Когда Полина открыла дверь, из кухни уже пахло чем-то вкусным, но обед еще не был готов, по поводу чего она начала многословно извиняться, словно я ставила четкие сроки. Я остановила поток ее речей и прошла в спальню, намереваясь немного почитать «Основы целительства».

— Вам письмо принесли, – шепнул проявившийся Мефодий Всеславович. – Эта на адрес глянула да в карман сунула.

Я кивнула, одновременно благодаря и показывая, что услышала, и отправилась на кухню, где Полина старательно перемешивала что-то на сковороде.

— Вы забыли отдать письмо, – почти спокойно сказала я.

— Ой, как это я? – не очень естественно удивилась она, вытаскивая уже помятый конверт из кармана юбки. – Действительно, совершенно забыла.

— Мои письма должны лежать у меня на столе, а не в ваших карманах, – заметила я. – Они, знаете ли, от этого мнутся.

— Да я не подумав сунула, Елизавета Дмитриевна, – залепетала она. – Вы уж простите, всех богов ради.

— Слишком часто мне вас приходится прощать, Полина, не находите?

Я не стала слушать ее оправдания, сразу вышла из кухни. Злая я была, как рысь, когда ее охоте помешали, могла и наорать не хуже, чем не так давно Соколов. О какой сдержанности могла идти речь, когда приходится терпеть под боком шпионку?

От кого письмо, я посмотрела только в спальне: отправителем значилась Оленька Хомякова.

Это письмо казалось непривычным: коричневатая бумага конверта, множество разноцветных марок, несколько штемпелей, ровные строчки, выписанные округлым Оленькиным почерком, и на обороте солидная сургучная печать, треснувшая посредине. Если бы не общая помятость, выглядело бы письмо очень представительно, но пребывание в кармане прислуги не пошло ему на пользу.