Книга Завещание инора Бринкерхофа, страница 120 – Бронислава Вонсович

— И инору Брайнер, мать моего мужа, вы убили? – спросила я. – Ведь если торговля запрещенными орочьими зельями идет через вас…

— То я не обязательно травлю ими всех налево и направо, – ответил инор Тидеман. – Но в этом случае ты права – я не бросаю своих, а это был единственный оставшийся способ вытащить моего человека. Ну и рычаг давления на Брайнера появлялся, лет на пять. Но как оказалось, сыскарь этот жену свою не любил, так что побег он не устроил и казнь состоялась.

— Вы его все равно обманули, – горько сказала я, вспоминая, как Рихард до сих пор страдает из-за смерти матери и не может простить отца. – Никакого нейтрализующего зелья нет.

— Думаешь, я сейчас осознаю и побегу каяться? – глумливо спросил он. – Все, кто покушается на мое – сферы влияния, людей, деньги – не заслуживает ни малейшего снисхождения. Брайнер сцапал моего человека – остался без жены, Хайнрих позволил своему сыну провернуть эту операцию с зельем – остался без репутации, бабушка твоя не вняла уговорам – и умерла. И теперь от тебя, Иви, зависит жизнь четырех человек – твоя, твоей сестры и ваших мужей. Прими правильное решение, мне бы не хотелось применять к тебе крайние меры, ты мне всегда нравилась, девочка моя.

Я вся кипела от возмущения. Уже самой хотелось применить к инору Тидеману те самые крайние меры, чтобы положить конец его преступлениям. Но… Рихард и Юрген, что будет с ними? И даже если я соглашусь, нет никаких гарантий, что увижу своих близких. Более того, я и сейчас боялась, что преступник врет, и Рихард с Юргеном пострадали куда больше, чем он хочет показать.

— Видите ли, инор Тидеман, – церемонно сказала я, – как я сегодня поняла, вам совсем не свойственно выполнять обещания. Более того, я совершенно не уверена, что с моими близкими все в порядке.

— А у тебя есть выбор, Ивонна? – приподнял бровь управляющий. – Если ты идешь к Брайнеру и рассказываешь, они умирают. Если молчишь, у них есть шанс остаться в живых.

— Как мне ни интересно, что выберет моя невестка, – раздался от двери насмешливый голос инора Брайнера, – но было бы слишком жестоко продолжать держать ее в неведении, тем более что все, нас интересующее, мы уже услышали. Этого достаточно, чтобы вы получили по заслугам.

— Ну-ну, – невозмутимо сказал инор Тидеман, – и что вы собираетесь предъявить на суде, кроме слов этой несомненно замечательной, но совершенно пристрастной особы.

— Вот этот замечательный и совершенно беспристрастный кристалл со звуками вашего голоса, где вы признаетесь в преступлениях, – инор Брайнер показал то, о чем он говорил, и продолжил: – Новинка в сыскном деле. Лорийцы поделились. Правда, без своего ведома, но у них сейчас такой бардак, что грех было не воспользоваться.

На удивление до конца семестра больше ничего не случилось. Единственным серьезным потрясением для меня оказался суд над нашим бывшим управляющим. В этот раз инору Тидеману не удалось переложить свои дела на других – запись на кристалле столь явно свидетельствовала против него, что ни у кого даже малейшего сомнения не возникло в его виновности. Главу преступной шайки казнили, а все найденное имущество частично вернули бывшим владельцам, таким же бедолагам, как мой отец, а частично отправили в казну. Больше всего факт конфискации расстроил родителей Эвамарии, они даже попытались признать брак дочери недействительным, утверждая, что к ней были применены ментальные методы убеждения. Но бывшая подруга огорошила семью известием, что ждет ребенка, и пришлось им от этой идеи отступиться. Сама же Эвамария находила даже некоторую романтику в том, что оказалась женой раскаявшегося преступника. То, что Гюнтер не принимал ни малейшего участия в делах отца и вообще о них не знал, разве что иногда выполнял мелкие поручения, о сути которых и не подозревал, его жену не смущало, и она постоянно твердила во всеуслышание, что только ее благотворное влияние не позволило мужу скатиться в пучину порока. Тидеман-младший с этим покорно соглашался. А что еще ему оставалось делать? Ни к чему не приспособленный, глуповатый, самовлюбленный, мой бывший жених теперь больше всего боялся очутиться без средств к существованию.