Книга Хозяйка Красного кладбища, страница 3 – Дарья Гущина

А прабабка доросла силой не только до смотрителя – до целой хозяйки кладбища. Как объяснял дед, сначала ты младший – и едва поднимаешь родовой посох, потом средний – и уже можешь его с полдня потаскать, потом старший – и посох становится почти лёгким. А хозяин его веса вообще не ощущает. Я успела дорасти до среднего и получить соответствующий силе посох, когда дед внезапно решил отчалить в Небытие, передав мне как единственной наследнице родовой.

Врал дед про полдня. Нагло. Меня едва хватало на пару часов непрерывной работы. А к вечеру посох, эта жуткая тварь, после простейшей уборки становился совершенно неподъёмным. К сожалению. Осенью дел через край. А старым я пользоваться уже не могла – к смотрителю можно привязать лишь один посох. И родовой без присмотра и подпитки оставлять нельзя. Но ему моей силы не хватало, и когда она кончалась, мы с посохом «расходились» отдыхать друг от друга: он – в угол коридора, я – работать с землёй, чтобы снова наполниться.

Хорошо, до святилища рукой подать – смотрители всегда жили в центре острова и кладбища.

Под ногами шуршали палые листья. Тропа виляла вдоль деревьев – у покрытых багровым мхом корней уже заклубилась вечерняя дымка. Вдали журчали фонтаны и глухо шелестело море. В ветвях шебуршали, попискивая, мелкие пичуги. Между деревьями мелькали ракушки-склепы, и сразу над двумя я заметила искристый дымок. Отошли в Небытие подопечные. Надобно прах собрать, склепы почистить и опустить на глубину, дела закрыть, в Управу и родным написать…

Завтра. Сегодня – сонные знаки. Больно много дверей нынче хлопало.

Святилище – круглая, как отходной стол, поляна, испещрённая десятками знаков, и почти все сияли ярко, ало, свежо. И все искрили, направляя сонную силу земли в занятые склепы. А посреди поляны возвышался опутанный плющом огрызок древней стены – прах знает чего. Даже дед не понял. Остаток доразломной постройки, именуемый «гнездом», поднимался выше кладбищенской стены, и с него весь остров виден как на ладони. Поэтому его и сохранили.

Первым делом я забралась в «гнездо». Прочертила на земле длинную широкую полосу, шепча наговор «моста», и когда из полосы забил красный свет, шагнула в него, чтобы выйти уже наверху – на широком, бугристом и поросшем травой каменном карнизе. И, присев, придирчиво изучить знаки.

Ничего не понимаю…

— Ярь, ты скольких по склепам разогнал? – спросила я у посоха.

Далёкий свист сообщил: «Пятнадцать. И ещё с десяток тихих упокойных точно не спит, но по своей привычке не высовывается».

— А знаки полны силы, – я нахмурилась. – Всего пять нужно пополнить, и то лишь на треть. Я как услышала, сколько народу разбегается, подумала, знаков десять точно погасло. А они все рабочие. И тот месяц, на который меня обычно хватает, ещё не кончился. Прошли седмицы две.

«Многовато неспящих, – согласился Ярь, и в закатном небе над тёмным морем мелькнула алая вспышка. – Но так бывает, когда несколько беспокойников не могут уснуть, а надо. В них слишком много силы, слишком много сопротивления смерти и сну. И на упокой одного, сама знаешь, силы уходит больше, чем на десяток обычных покойников. Если они очень хотят уснуть, то вбирают сонной силы больше нужного, отнимая её у других. И лишая их сна».

— Но тогда и знаки должны пустеть, – заметила я и выпрямилась.