Книга Белый шторм Спасение на Монблане, страница 41 – Мадина Вестчестер

Эйвинд взял диктофон обратно. Его голос дрогнул, но не от слабости – от силы переполнявших его чувств.

— Запомните: страх – это всего лишь тень, которую отбрасывает ваше воображение. Настоящая опасность – не умереть, а так и не начать по-настоящему жить. – Он провел рукой по ледяной стене. – Мы уходим без сожалений. Потому что в конце концов поняли – жизнь не в количестве вздохов, а в моментах, которые перехватывают дыхание.

В пещере воцарилась тишина. Даже капли перестали падать, будто прислушиваясь. Алехандро взял диктофон в последний раз.

– Луиса... – его голос стал мягким, теплым, каким бывает только у отцов. – Если ты это услышишь – знай, я всегда с тобой. В каждом твоем вдохе. В каждой капле дождя. В сиянии звезд. – Он улыбнулся. —И когда-нибудь, когда ты будешь стоять на вершине своей жизни, оглянись – и ты увидишь, как я улыбаюсь тебе из каждой снежинки, из каждого ледяного кристалла.

Они выключили диктофон. Внезапно сверху посыпались мелкие льдинки – ледник начинал двигаться, как будто отвечая на их слова. Но они больше не боялись. Они сидели плечом к плечу, наблюдая, как пещера вокруг них оживает, как лед превращается в воду, а вода – в пар, завершая великий цикл, частью которого они теперь стали навсегда.

В этих последних записях не было ни страха, ни отчаяния. Только мудрость, добытая в самых суровых условиях, и любовь, которая, как они теперь знали, никогда не умрет. Как не умирает вода – она просто меняет свое состояние, чтобы однажды снова вернуться.

Шестые сутки. 17:28 вечера

Ледяные стены пещеры плакали обильнее, чем когда-либо. Капли стекали по сложным узорам, оставленным за неделю их совместного заточения, образуя на полу мелкие лужицы, которые тут же начинали замерзать по краям, создавая причудливые ледяные цветы. Воздух был насыщен влагой, каждый вдох оставлял на губах солоноватый привкус древней воды, хранившейся в леднике тысячелетиями.

Алехандро осторожно прикоснулся к щеке, где вчера остался кусочек кожи. Теперь рана покрылась тонкой ледяной пленкой – природным пластырем, который почти не ощущался. Он повернулся к Эйвинду, который сидел, склонившись над диктофоном, его пальцы с трудом обхватывали маленькое устройство.

— Давай… поговорим о том… о чем обычно молчат, – прошептал Алехандро. – О настоящем. О том… что осталось за кадром наших жизней.

Эйвинд кивнул и нажал кнопку записи. Его голос, когда он заговорил, звучал удивительно четко:

– Шестые сутки. Пять двадцать восемь вечера. – Он сделал паузу, глядя на ледяную стену перед собой. – Я никогда не рассказывал… о том дне, когда погиб мой брат. Настоящую историю. – Его пальцы непроизвольно сжались. —Я мог его остановить. Знал, что лед непрочный. Но… завидовал его смелости. И промолчал.

Алехандро наблюдал, как по щеке Эйвинда катится слеза. Она не замерзала, оставляя чистый след на обветренной коже.

– Двадцать три года я носил это в себе, – продолжал Эйвинд. – А ведь все, что требовалось – сказать одно слово. "Опасно". Всего одно слово…

Алехандро взял диктофон. Его руки больше не дрожали.

– А я…– он начал медленно, подбирая слова, —когда умерла моя мать… я был в экспедиции. Получил сообщение… и продолжил восхождение. Говорил себе – она бы поняла. — Он провел языком по потрескавшимся губам. —Но это была ложь. Я просто боялся встретиться со своим горем лицом к лицу. И теперь… это незаживающая рана.