Книга Зов лисы, страница 16 – Валерий Горшков

Его же Агата нашла на самой первой странице, где мама написала:

«Туонела (Манала, Похьёла) — нижний мир. Не ад в привычном нам понимании, а иная часть действительности, зеркальная копия нашего мира, лишённая здешнего солнца, тепла и воли живых. Там произрастают свои леса, бурлят свои реки и живут свои деревни. Усопшие продолжают свою повседневную жизнь, только лишены радости и смысла. Они даже не подозревают, что мертвы, просто существуют под холодным светом чёрного солнца Туони. Попасть в Туонелу можно и не умирая — по реке Туони, а также через «гиблые места», в которых печати между мирами истончились. Но обратная дорога для живых почти невозможна».

На ощупь бумага казалась шершавой от записей и рисунков. Мама не просто изучала мифологию — она реконструировала реальность, в которой эти мифы считались не сказками, а законами жизни и смерти. Законами, по которым могла существовать сама душа. И тут, рядом с описанием Туонелы на полях Агата увидела приписку, сделанную красными чернилами и явно другой рукой: «Резонансный канал — 4625 кГц». Но кто мог оставить эту пометку?

Агата подняла взгляд на отца, повышавшего громкость радио. Помехи пустого эфира свистели всё громче с каждой секундой. И чем сильнее становился шум, тем более яростно в нетерпении отец шамкал челюстью, пялясь безумным взглядом в динамик. Звук всё рос и рос. Казалось, ещё немного, и от рёва приёмника треснут перепонки.

— Хватит! — крикнула Агата, захлопнув тетрадь.

В ту же секунду шум спал до чуть слышимого шипения.

— Я перестал её слышать, — точно оправдываясь, прокряхтел отец. — Наступило радиомолчание.

— Кого? — не поняла Агата.

Но он не ответил — вернулся к настройке радиоволны.

Агата закрыла дверь и вышла на улицу. К запаху водорослей от озера примешался запах сырой древесины от пристани, на которой уже не было того странного старика, Матвея Панкратьевича, — один только косоногий стул остался.

Плюхнувшись на него, Агата уставилась на тянущееся над водой непроглядное марево. Создавалась иллюзия, что, сидя на этом стуле, она плыла куда-то в неизвестность.

В кармане завибрировал телефон. Пришло уведомление о новом обновлении мессенджера. Поставив его, Агата зашла в приложение и увидела чат с психологом Центра помощи детям Лилией Семёновной, в котором та просила выговариваться по любому поводу.

Палец сам собой потянулся к иконке диктофона и завис над красной кнопкой. В голове мерцали вспышками обрывки маминых записей и отцовская подпись к ним. Свидетельства его безумия и её одержимости легендами.

Агата запустила запись.

Привет. Это я, Агата. Простите, что не отвечала, совсем закрутилась тут. Спасибо за поддержку.

Я забрала отца и добралась до Калмаранты. Сейчас мы с ним в старом доме. Разбираю всякие вещи, наткнулась на мамины дневники и…

Она была этнографом, мифы изучала, я вам рассказывала… В общем, тут наткнулась на её записи и поняла, что совсем её не знала. Ну, по-детски только, в той степени, которой достаточно ребёнку. А взрослым взглядом её записи мне кажутся не то что скучными… Странными. Почему ей это было интересно?

Но знаете, самое неприятное, что я осознала, — это то, что я не только плохо с ней была знакома, а вообще её почти не помню. Вот лицо — да, фотографии не дали забыть. А какой у неё был рост? Как звучал её голос? Какие у неё привычки, жесты? Какие интонации она использовала? Как пахла? Я ведь должна была помнить? Как будто намеренно кто-то вырезал все детали из воспоминаний о ней. Что я, все эти годы скучала по незнакомке?