Книга Дракон из черного стекла, страница 178 – Джим Чайковски

Даал нес с собой источник обуздывающего напева, однако не тот, почти иссякший, что скрывался у него внутри, а под собой, сильно бьющийся вместе с сердцем Пиллара. В течение всего последнего колокола Никс как раз и опиралась на этот источник, черпая его содержимое через Даала, пока она и все остальные вели орду рааш’ке по кораблю. Сложив крылья, звери пробирались по проходам, казавшимся для них слишком узкими, но все-таки успешно выбрались на открытое пространство палубы – даже Баашалийя, который был чуть ли не вдвое крупней остальных.

Все это время Никс напевала, поделив свои золотистые пряди между четырьмя сердцами: своим собственным, Даала, Баашалийи и Пиллара. Иногда, сосредоточившись, она вдруг видела происходящее другими глазами – как человеческими, так и звериными:

— мгновения битвы, развернувшейся на нижних палубах;

— неподдельный ужас на лицах врагов при виде тварей, вылезающих из теней;

— сверкание клыков, напрочь отрывающих руки и ноги…

И все же Никс ограничивала подобные видения лишь краткими проблесками – не по причине своего мягкосердечия или слабого желудка, а предпочитая сохранять бо́льшую часть их общей гармонии, чтобы поддерживать душевное равновесие Баашалийи, разжигать золотое сияние в его сердце, не позволить замарать его даже крошечным каплям изумрудного огня.

Впереди нее раздался крик:

— Никс! Даал! Придержите-ка своих зверей!

Узнав голос Даранта, она позволила себе мельком увидеть пирата глазами Пиллара. При этом зрелище у нее перехватило в горле. Весь в крови, с порезом на щеке, обнажившим кость, капитан быстро шагал к ним по палубе, на которой среди багровых луж ворочались тела – некоторые шевелились только из-за покачиваний корабля под порывами ветра, другие ползли сами, окровавленные и изувеченные. И хотя большинство мертвецов были облачены в голубоватую сталь, слишком многие – нет.

Радость победы в сердце у Никс, удовлетворение от того, что «Огненный дракон» наконец избавлен от захватчиков, быстро угасли, уступив место печали от потери стольких людей. Один из рааш’ке волочил крыло, оставлявшее за собой алую дорожку на досках.

Она подавила всхлип, и напев оборвался у нее в груди.

Здесь не было места ее золотистым прядям.

Даал переместился ближе к ней и что-то крикнул по-пантеански, созывая к себе рааш’ке, – освобождая палубу, чтобы можно было позаботиться о раненых и оплакать погибших.

Грохот тяжелых сапог подходящего Даранта звучал твердо, но устало – словно мерный стук барабана, возвещающего об окончании битвы.

— Мои люди прочесывают палубы, – объявил он. – Проверяют, не осталось ли кого-нибудь еще. Мы захватили в плен двух бхестийцев, слишком изувеченных, чтобы представлять собой хоть какую-то угрозу. Острие моего клинка развязало им языки. Если они говорили правду, то все эти люди – лишь малая часть тех, кто находится на борту бхестийского корабля.

Даал встрепенулся.

— Сколько их там осталось?

— Впятеро больше, чем напало на нас.

Никс представила себе такой легион – вместе с тяжелым вооружением, которое нес военный корабль.

Дарант испустил прерывистый вздох, полностью отвечающий тому страху, который охватил ее при этих словах. Вызванному не этой угрозой как таковой. А за тех, кто направился туда.

Хоть и почти слепая, Никс повернулась на восток.