Книга Не верь никому, страница 70 – Джим Чайковски

Шерин хотела предложить ему отпущение грехов, но сама с трудом могла простить себя. Поэтому задвинула чувство вины и боль поглубже и оперлась на эмоциональный костыль, хорошо служивший ей в прошлом.

«Спрячь подальше – разберешься с этим позже. Или никогда».

Однако срабатывало это далеко не всегда. Боль обычно возвращалась, зачастую еще сильнее терзая душу. А Дункан, который, казалось, всю жизнь прожил под счастливой звездой, просто не закалился настолько, чтобы удержать в себе такую тяжесть вины и душевной боли.

Чтобы помочь ему, Шерин опустила свой защитный барьер и положила руку ему на колено. Отец предупреждал: отнимая чью-то жизнь, даже если это оправданно, ты истончаешь душу. В последние часы, когда занять себя было нечем, она не могла не думать об этом. «Те двое, были ли у них семьи? Жены, которые их любили? Дети, которые в них нуждались? Родители, которые ими гордились? В конце концов, считали ли они свое дело таким же праведным, как мы наше?»

Шерин знала, что полицейские проходят консультации после применения оружия. Солдаты маскируют свои действия особым жаргоном – нейтрализация, устранение, ликвидация, – избегая более крепкого и точного термина. А вот Дункан все же произнес его вслух.

— Значит ли это, что мы убийцы?

После всего пережитого в детстве Шерин прошла курс терапии и часто и подолгу разговаривала за кофе со своим наставником из «Анонимных алкоголиков», пытаясь справиться с чувством вины, возникшим из-за того, что она вышла из огня – возможно, обожженная, возможно, со шрамами, но живая.

Шерин протянула руку к склоненной голове Дункана, взяла его за подбородок и, когда он посмотрел ей в глаза, ответила:

— Нет. Это значит, что мы выжили. Ни больше ни меньше.

Она видела боль в его глазах и знала, что никакие слова не смогут по-настоящему облегчить ее – только время обладает такой силой. Дункан с усилием сглотнул и кивнул. Она прикоснулась лбом к его лбу – двое выживших, горюющих из-за цены, которую им пришлось заплатить, чтобы остаться в живых.

— Я… я помню, – тихо сказал он, – мой дед рассказывал о войне. О тяготах жизни в окопах, о звуках и ужасе битвы, о счастливых моментах между ними. Но он никогда… он никогда…

— Не говорил о тех, кто умер от его руки. Мой отец был таким же.

— Когда мне было лет двенадцать, я как-то спросил его, сколько нацистов он убил.

— И что он сказал?

Дункан вздохнул:

— Только пробормотал, что это были не нацисты, а в основном просто мальчишки, такие же перепуганные, как он сам. Я не отставал, и тогда он заявил, что никого не убивал. Но я знал, что он лжет. И он знал, что я знаю. И я больше никогда его не спрашивал.

— Ты позволил ему сохранить его тайну, его достоинство. Он, без сомнения, сражался храбро, но трудно гордиться убийством другого человека.

Дункан поднял голову. Его лицо было так близко… Шерин уловила легкий запах виски в его дыхании, а через мгновение почувствовала и вкус – на его губах, на языке.

Она не могла бы сказать, кто инициировал поцелуй, но так было нужно.

Дункан пересел на кровать рядом с ней, притянул ее ближе, прижал к себе. Они упали на одеяла, найдя тот язык, которым можно утешить без слов. Их руки и губы искали самые нежные места. Она почувствовала его желание, но это была не столько страсть, сколько сострадание. Им нужно было почувствовать и принять истину, лежащую за пределами вины.