Книга Псих. Ты мой диагноз, страница 86 – Лисавета Челищева

Я должен поехать к ней. Должен объяснить. Должен сделать так, чтобы она поняла зачем всё это. Но что я ей скажу?

Я сжал телефон, чувствуя, как осколки экрана впиваются в ладонь. Боль немного отрезвляла.

Нет. Я не поеду. Не сейчас. Потому что если я увижу её сейчас, в этом состоянии, я сделаю то, о чём пожалею. Я сделал ей больно? Нет. Я прикасался к ней только тогда, когда она позволяла. Но в моей голове сейчас было слишком темно. Слишком.

Я сел в машину, завёл двигатель. Надо было ехать в другое место. Туда, где я мог быть один. Где никто не увидит, как я смотрю на свои руки, покрытые чужой кровью, и не понимаю, где кончается защита и начинается безумие.

Она была права. Я псих. Я монстр. И даже если я любил её так, как никто другой не сможет, эта любовь не стоила той цены, которую она платила.

Я нажал на газ и выехал на шоссе. В зеркале заднего вида горели огни города. В одном из этих окон, наверное, горел свет в её квартире. Или уже нет.

Я не знал, что скажу ей, когда мы встретимся снова. Но я знал одно: мы точно ещё встретимся.

ЛАНА

* * *

Вика смотрела на нас, переминаясь с ноги на ногу в прихожей. Её форма — чёрные лосины, белая футболка с логотипом фитнес-клуба, кроссовки — делала её похожей на меня образца той жизни, которая рассыпалась две недели назад.

— Вы точно тут справитесь? — спросила она, косясь на Тимура.

Он сидел на табурете, привалившись спиной к стене, и выглядел так, будто только что вышел из боя без правил. Разбитая бровь, рассечённая губа, левая скула распухла и потемнела. Футболка в пятнах крови — уже подсохшей, бурой.

— Справимся. Не переживай, Вик, — сказала я, не оборачиваясь. Доставала из аптечки перекись, вату, бинт. — Беги на работу, а то опоздаешь.

Она колебалась ещё немного, потом схватила сумку и ключи.

— Позвони, если что.

— Позвоню.

Дверь в прихожей хлопнула. Я осталась с ним наедине.

Тишина на кухне давила. Только холодильник гудел и где-то за стеной соседка включила телевизор на полную громкость — заунывный голос диктора, обсуждающего курс доллара.

Я смочила вату перекисью, повернулась к Тимуру.

— Наклони голову.

Он послушался. Я приложила вату к рассечённой брови, и он зашипел сквозь зубы.

— Терпи.

— Я терплю. Не видно?

Кровь уже запеклась, но перекись зашипела, смывая бурые потёки. Я водила ватным диском аккуратно, стараясь не нажимать на рваный край раны.

— Теперь рассказывай, — тихо потребовала я.

— Что рассказывать?

— Что случилось.

Тимур молчал, пока я меняла вату, смачивала новой порцией перекиси. Обрабатывала скулу — там кожа не была разорвана, но синяк уже расползался тёмно-фиолетовым пятном, захватывая скуловую кость и спускаясь к челюсти.

— Я шёл домой, — наконец начал он. Голос глухой, усталый. — После работы. Я был уставшим и злым.

— Злым?

— Ты не брала трубку. Я переживал, что ты обиделась.

Он остановил мою руку, заглядывая в глаза. Я вздохнула, продолжая обработку ран.

— …Продолжай.

— Там было темно. Я даже не понял, откуда он выскочил. Капюшон натянут, какая-то маска на лице. Белая, из фильма ужасов.

Я замерла с ватой в руке.

— Он ударил первым, — продолжал Тимур. — Сзади по голове. Я не удержался, упал на колени. Дальше — просто добивал меня чем-то тяжелым, пока я пытался встать. А потом скрылся.