Книга Егерь. Столичный гамбит, страница 126 – Николай Скиба

— Я ничего не знаю ни о каких друидах! Никого не предавал! Моя единственная вина в том, что я был слишком горд, чтобы прислушаться!

Резкий вопль заставил Красавчика подпрыгнуть на моём плече — горностай инстинктивно прижался ко мне, его маленькое тельце напряглось. Двухвостый лис отступил на шаг назад, уши прижались к голове, а янтарные глаза настороженно следили за источником шума.

Я быстро передал обоим питомцам волну спокойствия: «Всё в порядке, опасности нет». Красавчик постепенно расслабился, а лис перестал пятиться, хотя настороженность в его взгляде сохранилась.

В словах Тобольда звучала такая искренняя боль и оскорблённая честь, что я не мог сомневаться в их правдивости. Это был не спектакль — это был крик души человека, которого несправедливо обвинили в предательстве.

— Я поверил своему опыту больше, чем твоим словам, — продолжал Тобольд, тяжело дыша. — Думал, что знаю лучше. И теперь девятнадцать хороших людей мертвы по моей вине. Мразь, ты пришёл ещё раз напомнить об этом? Вали отсюда!

Я молча стоял перед решёткой, окончательно убедившись в том, что чувствовал с самого начала. Тобольд… Высокомерный, упрямый, но всё-таки честный солдат, который стал пешкой в чужой игре.

Только в чьей? Конечно, Всеволод ловко выставил его предателем, но там в дело вступала сухая логика, даже я поначалу поверил. Нет, не стоит вешать всех собак на верного солдата короны. Чёрт, как до всего этого дошло?

Я молча развернулся и направился к выходу. Красавчик беспокойно ёрзал у меня на плече — атмосфера темницы явно его тяготила. Лис безмолвно следовал за нами.

— Иван, — обратился я к наставнику Стёпы, когда мы прошли половину коридора, — что такое «Серая Увязь»? Тобольд упомянул, что его дочь умерла от этого.

Лицо ветерана потемнело. Он замедлил шаг, словно слова пробудили тяжёлые воспоминания.

— Проклятая хворь, — мрачно произнёс он. — Появилась в отдалённых гарнизонах лет десять назад. Затрагивала только детей. Кожа становилась серой, как пепел, и такой хрупкой, что одно неосторожное касание приводило к ужасным ранам. Силы покидали маленькие тела по капле, жизнь медленно угасала неделями. Никто не понимал, откуда это взялось.

Он сжал кулаки, и я заметил, как напрягся его шрам на правой руке.

— Пока алхимики искали лекарство, погибло много детей. Целые семьи разрушились. Тобольд был не единственным, кто потерял всё.

Внезапно из глубины тёмного коридора донёсся знакомый смех. Хриплый, надломленный, но я легко узнал его.

— Это ты, мелкий паршивец? — прозвучал из темноты голос из прошлого.

Я медленно повернулся в сторону звука и сделал несколько шагов к дальней камере. В слабом свете факела увидел фигуру, которую едва узнал.

Ефим сидел на полу у дальней стены, опершись спиной на холодный камень. Некогда самодовольный староста превратился в жалкое подобие прежнего себя. Щёки ввалились, седые волосы свалялись грязными космами, а в глазах, когда-то полных высокомерия, теперь светилось лишь отчаяние.

— Что ж, — протянул он, кривя губы в подобии улыбки, — посмотри на плоды своей победы, юный Зверолов.

Жалости я не чувствовал. Этот человек чуть не уничтожил нашу семью.

— Ефим, — произнёс я холодно. — Надеюсь, тебе здесь комфортно.

Старик медленно поднял голову, его взгляд переместился на стоящих рядом Стёпу и Ивана. Внезапно глаза Ефима расширились от ужаса.