Книга Я еще скелет? Да сколько можно!, страница 77 – Алексей Сказ, Паркер Прах

' Я… я уничтожил это собственными руками'.

Топор выскользнул из пальцев и с глухим стуком упал на пол.

Гольдштейн медленно опустился на колени. Не от горя и не от раскаяния, а от внезапного, ослепительного осознания.

«А что, если… что, если это и был план Подполья?»

Мысль пронзила его сознание, как ледяной клинок.

«Спровоцировать меня. Заставить уничтожить самого себя. Возможно они знали… знали, что я не стерплю предательства, что сорвусь. И они… использовали это».

Ярость, которая кипела в нём всего минуту назад, испарилась.

Месть. Месть тому гению, кто дёргал за все эти ниточки. Кто превратил его, Исаака Гольдштейна, в марионетку в собственном спектакле.

«Впрочем… какая уже разница. Ведь это оказывается… не такое плохое чувство! Гха-ха-ха!»

Он медленно поднялся на ноги, разглядывая руины вокруг себя.

— Пусть остались лишь руины, — произнёс он вслух, и его голос прозвучал удивительно ровно. — Но это мои руины. И они вновь принадлежат только мне.

Никакого совета директоров, никаких партнёров и никаких предателей.

Только он.

Гольдштейн обернулся к выходу. Его взгляд упал на дверь, за которой, как он знал, прятались перепуганные слуги.

— Эй! — рявкнул он. — Слугу мне сюда!

Тишина.

Он нахмурился и шагнул к двери, распахивая её ногой. Но за порогом стоял не безликий клерк, как он ожидал.

Там стоял Герлах.

Старый орк выглядел чудовищно. Его правая рука была туго перебинтована и висела на перевязи, лицо покрывали ссадины и синяки, один глаз почти полностью заплыл, а костюм, некогда безупречный, был порван и испачкан грязью и кровью.

Гольдштейн застыл.

— Ты… — он медленно выдохнул. — Ты жив?

Герлах криво усмехнулся, морщась от боли.

— Удивлён? — его голос звучал очень хрипло. — Даже в мои годы, я всё же орк, Исаак, а не хрупкий человечек.

Он сделал шаг вперёд, слегка прихрамывая.

— Или ты действительно хотел меня убить?

Гольдштейн не ответил сразу. Он смотрел на старого друга, и в его глазах мелькнуло нечто неразборчивое.

— Хотел? — медленно переспросил он. — Если бы хотел, Герлах, я бы сделал это ещё в карете. Или хотя бы швырнул посильнее.

Герлах кивнул, словно ожидал такого ответа. На мгновение между ними повисла тишина.

Гольдштейн почувствовал странное облегчение. Герлах жив. Старый, упрямый дурак выжил.

Но это облегчение длилось ровно секунду.

Потому что тот Исаак Гольдштейн, который выбросил Герлаха из кареты, и тот, кто стоял сейчас в зале, заваленном трупами, — это были два разных существа.

Один из них окончательно умер.

Герлах, видимо, почувствовал это. Его единственный открытый глаз впился в Исаака с болезненной мольбой.

— Исаак… — начал он. — Прошу тебя, остановись. Выдохни, не руби сгоряча.

Он сделал ещё шаг вперёд, протягивая здоровую руку.

— Всё ещё можно изменить. Ты слышишь меня? Всё ещё можно…

— Нет.

В голосе Гольдштейна звучала непоколебимая уверенность.

Он поднял топор и медленно подошёл к Герлаху почти вплотную, но тот не отступил. Он стоял на месте, глядя Исааку прямо в глаза. Без страха и без упрёка, только с бесконечной, всепоглощающей грустью.

Гольдштейн занёс топор и… опустил.

БАЦ!

Лезвие замерло пролетело в паре сантиметров от головы Герлаха, выбив плитку пола.

Мгновение… Второе…

— Уходи, Герлах, — произнёс Гольдштейн глухо. — Покинь город и никогда больше не приближайся ко мне.