Книга Шеф с системой. Пятый вкус, страница 116 – Тимофей Афаэль

Гора расхохоталась ещё громче. Где-то внизу кто-то стучал кружкой по перилам. Наташка вытерла глаза и подняла рупор:

— Слышали⁈ Логика железная! От себя добавлю, дорогие гости: я пробовала, что этот парень делает с яйцом. Этот повар, между прочим, вот такого роста, — она показала ладонью, — а яйца варит лучше вашей бабушки. Не верите — у судей потом спросите!

Гришка переждал шум и потрогал бок горшка с водой. Тёплая пошла. Скоро.

Он мимолётно глянул на Сашку. Сашка стоял у помоста и смотрел со спокойствием. Не волновался. Раз папка не волнуется — значит, всё идёт правильно.

Гриша поправил колпачок и взял первое яйцо.

Вода в горшке просыпалась.

Сначала со дна поднялись крохотные пузырьки, мелкие, как бисер на Варином сарафане. Сашка учил: это вода шепчет. Потом пузырьки выросли до горошины — вода заговорила. А если упустить её дальше, она забурлит во всё горло и начнёт кричать. Кричащая вода для яиц не годится. Она швыряет их о стенки, бьёт скорлупу, рвёт белок. Нужна та, что разговаривает.

Гриша наклонился над горшком и послушал. Разговаривает.

Он брал яйца по одному, укладывал в большую ложку и бережно спускал на дно, как Петька спускал кораблики в весеннюю лужу — чтоб не перевернулись. Шесть яиц легли рядком. Седьмое, запасное, осталось на полотенце. Сашка говорит: у хорошего повара всегда есть запасное яйцо. На всякий случай. Случаи — они хитрые.

Теперь самое главное.

Гриша закрыл глаза и положил ладошку себе на грудь, под китель. Там стучало. Часов он не знал, да и не нужны они ему. Папка сказал: твоё сердце — самые точные часы на свете, только его надо сперва успокоить. Волнуется сердце — врёт. Спокойное — считает лучше любых часов.

Он сделал три медленных вдоха, как учили. Море в ракушке отодвинулось куда-то далеко. Остался горшок, тепло от огня и стук под ладошкой.

Раз. Два. Три. Четыре.

— Гриша! — Наташкин голос подплыл сбоку вместе с запахом её духов. — А расскажи нам, что ты сейчас…

Гришка, не открывая глаз, поднял палец.

— Тихо, — сказал он. — Я считаю.

Секунду было слышно только, как шипит масло у грустного дяди. Потом Наташка поднесла рупор к губам и зашептала — громким сценическим шёпотом, на всю арену:

— Дорогие гости… тише… Повар считает.

И арена стихла.

Гришка этого не видел, у него глаза были закрыты. Он не видел, как замолкают ряд за рядом три яруса, как мальчишки прижимают ладони ко ртам, а Демидов за судейским столом подаётся вперёд всем своим купеческим весом. Сотни людей сидели не дыша, чтобы не сбить со счёта маленького человека на табуретке. Заморский судья Лоран медленно поднял бровь — у себя дома он видел водяные часы, песочные часы, механизмы разные. Мальчика, который меряет время собственным сердцем, он не видел никогда.

Сорок один. Сорок два.

Сердце стучало ровно. Молодец, сердце.

Где-то на двухсотом ударе по носу поползла щекотка — захотелось чихнуть. Гришка строго подумал носу: потом. Нос послушался. На трёхсотом заболели ноги, табуретка — она только с виду удобная. Он переступил тихонько, не сбиваясь. Тело отдельно, счёт отдельно.

Триста двадцать восемь. Триста двадцать девять. Триста тридцать.

Всё.

Гришка открыл глаза, и яркий, шумный, пахнущий дымом мир вернулся. Он, одно за другим, быстро-быстро, выловил яйца ложкой и переложил в миску с колотым льдом. Лёд затрещал. Над миской поднялся тонкий парок.