Книга Шеф с системой. Пятый вкус, страница 113 – Тимофей Афаэль

В двадцать пять он победил второй ресторан. К тридцати годам в столице Западной Короны не осталось ни одного заведения, которое могло с ним соперничать. Его боялись, ненавидели и боготворили. Он кормил королей и герцогов, и каждое его блюдо было произведением безжалостного гения, в котором не было ни капли тепла — только точность и абсолютное совершенство.

Он вырезал из себя сердце и вставил вместо него алчный до побед огонь.

И вот теперь он стоял на деревянном помосте посреди северного захолустья, а напротив него на кривой табуретке стоял шестилетний мальчишка с чистыми руками и счастливой улыбкой. И ведь он стоял на своей табуретке не потому, что его заставили, и не потому, что ему больше некуда идти, а потому что ему нравится готовить.

Нравится.

Жан-Батист открыл глаза.

Арена вернулась. Гришка стоял напротив и раскладывал яйца на полотенце, напевая что-то себе под нос. На кулинарном поединке, перед сотнями зрителей, напротив лучшего мастера Западной Короны — он напевал.

И Жан-Батист принял решение.

Теперь ему мало просто выиграть. Выиграть — это само собой, это даже не обсуждается. Нет. Он уничтожит этого ребёнка. Приготовит нечто такое, от чего его рецепторы сгорят, а его детская уверенность рассыплется в пыль. Он покажет ему, что кухня — это не игра и не радость. Кухня — это война, кровь и боль, и тот, кто пришёл сюда с улыбкой, уйдёт навсегда.

Потому что если этот мальчишка победит — если его счастливые глаза и чистые руки окажутся сильнее, чем двадцать пять лет крови и железа, — то всё, через что прошёл Жан-Батист, не стоит ничего.

А этого он допустить не мог.

Гришка на своей табуретке повернулся к нему и спросил с детским любопытством:

— А вы что будете делать?

Ему явно было интересно, что приготовит его соперник.

Жан-Батист посмотрел на него сверху вниз в глаза, в которых не было ничего, кроме искреннего интереса. В другой жизни он бы, наверное, улыбнулся этому мальчишке. Показал бы, как правильно держать венчик. Поправил бы колпачок.

Но та жизнь осталась в «Большой Устрице», на дне ящика из-под яблок.

— Увидишь, — сказал он тихо, с той пугающей мягкостью, с которой палач отвечает на вопрос приговорённого.

Гришка пожал плечами — мол, не хочешь говорить, не надо — и вернулся к своим яйцам.

Жан-Батист повернулся к столу, положил ладони на гладкое дерево и выдохнул, выпуская из себя всё, что мешало работать. На рабочей поверхности нет места для эмоций.

Он открыл кожаный саквояж с ножами.

Лезвие ножа показалось оттуда, и солнце вспыхнуло на его кромке так ярко, что кто-то на трибунах прикрыл глаза.

Жан-Батист выбрал свой главный нож. Пальцы сомкнулись привычным хватом.

На продукты он даже не посмотрел. Левая рука протянулась и взяла яйцо на ощупь. По весу и температуре скорлупы он определил: свежее, правильное. Отложил. Взял второе и еще одно.

Потом он взялся за грибы.

Нож опустился на доску, и трибуны затихли. Лезвие двигалось так быстро, что превращалось в серебряный веер. Грибы просто распадались и исчезали. Только что лежали целые шляпки, а через мгновение на доске осталась россыпь мельчайших одинаковых кусочков.

— Что происходит⁈ — Наташин голос ударил из рупора по трибунам. — Заморский маэстро режет грибы, и я не вижу его рук!

Она осеклась, потому что ей не хватило слов описать то, что он делал.