Книга Шеф с системой. Экспансия, страница 70 – Тимофей Афаэль

Он молча окинул нас с ног до головы, мазнул колючими глазами по богатому мечу Ярослава и надолго задержал взгляд на моем чекане.

— Чего надо? — голос у него оказался под стать фигуре. Рокочущий бас, от которого, казалось, мелко завибрировали доски под ногами.

— Отец Панкрат? Я Александр Веверин. Нам помощь нужна, отче.

Я ждал, что он хотя бы моргнет при виде расшитого боярского тулупа Ярика, но священнику было глубоко плевать на наши титулы. Он коротко хмыкнул и молча посторонился, заполняя собой половину проема.

— Заходите, раз пришли. Только снег в сенях отбейте, нечего мне тут лужи разводить.

В небольшой келье было натоплено так, что с мороза перехватило дыхание. Воздух стоял спертый, пропитанный до самых брёвен запахами церковного ладана, топленого пчелиного воска и удушливой горечью сушеной полыни. Вдоль стен в идеальном порядке тянулись полки, плотно заставленные пузатыми глиняными горшками, берестяными туесками и холщовыми мешочками.

— Выкладывайте, — Панкрат даже не предложил нам сесть. Он остался стоять посреди комнаты, скрестив руки на необъятной груди. — С чем пожаловали?

— У нас мальчишка в деревне умирает, — я не стал ходить вокруг да около, выдавая сухую медицинскую сводку. — Девять лет. Запущенная чахотка, легкие рваные, живого места нет. Лежит сейчас у Фрола в крайней избе.

Кустистые брови священника сошлись на переносице.

— Чахотка? И вы, ироды, его по такому морозу таскаете? Травы у меня есть, да только на такой стадии они что мертвому припарки. Тут не лечить, тут отпевать впору.

— Обычные отвары не возьмут, я знаю, — жестко кивнул я, выдерживая его взгляд. — Мне нужны не отвары, а сильные ингредиенты. Самые сильные, что у тебя есть.

Панкрат смерил меня подозрительным взглядом, в котором читалось явное сомнение в моем рассудке. Затем молча стянул с деревянного гвоздя старый, прожженный в нескольких местах тулуп и накинул на могучие плечи.

— Пошли. Сначала сам на него посмотрю. Лекарь выискался.

Обратно мы шли в гнетущем молчании, только ледяной ветер свистел в голых ветвях. Но стоило нам переступить порог фроловской избы, как этот свист сменился страшным, влажным клокотанием.

Мишка как раз зашелся в новом приступе. Спазм от моего эликсира начал отступать, возвращая мальчишке способность чувствовать боль. Он выгнулся на раскаленных кирпичах дугой, судорожно, со слепым животным ужасом ловя ртом спасительный воздух. Его худая грудная клетка ходила ходуном, издавая звук рвущегося пергамента.

А когда приступ наконец стих, и Мишка со стоном обмяк, побледневший Иван убрал от его рта грязный холщовый платок. На грубой ткани, прямо поверх старых, ржавых пятен запекшейся крови, зловеще блестели свежие алые прожилки.

Панкрат по-медвежьи шагнул к раскаленной печи. На фоне его могучей фигуры ссохшийся на кирпичах Мишка казался брошенной тряпичной куклой. Священник склонился над ним, и его огромные ладони оказались на удивление осторожными.

Панкрат аккуратно приподнял мальчишке тонкие веки. Затем приложил массивное ухо прямо к впалым ребрам, сквозь которые со свистом и влажным бульканьем проталкивался воздух. Наконец, он выпрямился, взял из рук Ивана грязный платок и долго, молча посмотрел на свежие алые прожилки в густой мокроте.

В избе повисла такая тишина, что было слышно, как в очаге с треском лопается сосновое полено.