Книга Речной Князь. Книга 4, страница 69 – Тимофей Афаэль

Сойдёт. Ещё как сойдёт.

Я обвёл взглядом свой отряд. Ни один мытарь на реке не заподозрит в них лесных ушкуйников, потому что выглядели они как справная купеческая гридь при раненом хозяине.

Я посмотрел на реку, где у берега покачивался трофейный струг с Касимовым флагом на мачте.

— Отлично вышло. Ждем когда Микула доделает кольчуги, грузим товар и выходим.

* * *

Привет, ребята. С завтрашнего дня и до конца тома главы будут выходить через день. Мне нужно немного выдохнуть и спланировать историю дальше. Спасибо вам за понимание;)

Следующим утром я сидел на бревне у обрыва и никак не мог отпустить мысль, которая грызла меня со вчерашнего вечера.

Мы пойдём в Устье под Касимовым именем, пройдём мытарей, закупим всё, что нужно Хлынову, и вернёмся. Хорошо. А потом? Касим мёртв, и рано или поздно кто-нибудь об этом узнает, потому что торговый люд болтлив, а река не умеет хранить тайны. Когда это случится, Касимовы грамоты превратятся в приговор для любого, кто с ними попадётся.

Один рейд под чужим именем у нас может и получится, если повезёт. Дальше — всё, ход закрыт.

А остатки серебра и шёлка? А другой товар, который мы возьмем на юге? Всё это добро, которому радуются мужики, будет лежать в Хлынове мёртвым грузом. В деревнях продавать такой товар бесполезно. Там таких денег отродясь не было. Менять тоже бесполезно. Шёлк это вообще отдельная песня. Он стоит огромных денег. Мы будем сидеть на яру, богатые и голодные, как пёс, который стережёт кость, но не может её сгрызть.

Как из этого вылезать — я не знал, и от незнания злился, потому что привык, что голова моя даёт ответы, а тут голова молчала, как пустой колодец, в который орёшь и слышишь только собственное эхо.

Рядом, у самой воды, сидел на корточках Карасик. Пацан прибился ко мне и с тех пор держался рядом, словно щенок возле того, кто первый его накормил. Семьи нет, а один он кому нужен? Тем более спина после плети у него ещё не до конца зажила. Среди здоровых мужиков, которые ворочали брёвна и тесали срубы, он чувствовал себя лишним. Никто ему этого не говорил, но Карасик и без слов всё понимал, и от этого старался быть нужным — подай, принеси, подержи. Так и вышло, что я забрал его под свою опеку. Кормил хорошо, учил, ну и поручал мелкие дела, с которыми он мог справиться.

Сейчас он остервенело тёр свою рубаху щёлоком. Тонкие руки покраснели до локтей, но пацан не сдавался. Скрёб и скрёб, потому что пятно не отходило, а Карасик был из тех упрямых, кто не отступает, пока дело не сделано, даже если дело — бурое пятно на ветхой рубахе.

Я посмотрел на его красные руки и на мутный щёлок, стекающий с ткани. Вспомнил, как вчера мы скреблись этой дрянью. Клещ тогда выл, что глаза разъело, а Лыко просто шипел сквозь стиснутые зубы.

Да уж. Было бы у нас нормальное мыло, горя бы не знали.

Я выпрямился на бревне так резко, что Карасик вздрогнул и обернулся.

Можно же попробовать его сварить. А как?

Жир и щёлок дают мыло это я знал из своей прошлой жизни, воспоминания о которой сейчас лежали на дне памяти, как затонувший топор. Я стиснул виски ладонями и закрыл глаза.

Первым всплыло видео. Бородатый мужик на канале про выживание сидел у костра и варил мыло. Он топил жир, заливал щёлоком и мешал всё это добро, морщась от вони. На выходе у него получилась бурая, склизкая жижа, которую он назвал мыльный клей. Ей можно отмыть руки, но она расползалась между пальцами.