Книга Речной Князь. Книга 4, страница 56 – Тимофей Афаэль

Я откинул эту дверь и тронул старика за плечо. Щукарь дёрнулся, как ужаленный, замахал руками в темноте и зашипел спросонья таким свирепым голосом, будто на него напал медведь:

— Нет! Изыди! Даже не проси! Четыре паруса я тебе из веток вязать не буду!

— Дед, выдыхай, — я прижал его обратно на лапник, чтобы не снёс шалаш. — Никаких парусов. Дело сухопутное. Вылезай к главному костру.

Щукарь сел, продирая глаза, и уставился на меня мутным спросонья взглядом.

— Сухопутное? Это ещё что за новости? Ты же водяной, Кормчий. С каких пор тебя суша интересует?

— С тех пор, как на этой суше под двести ртов кормить надо. Вылезай, дед. Расскажу.

— Расскажет он, — Щукарь ворча полез из-под тулупа. — Среди ночи поднял, душегуб. Последние нервы мне на верёвки извёл, теперь и сон отнимает…

Ворчание его продолжалось, пока я шёл к следующему шалашу, и доносилось всё тише, но не прекращалось, потому что Щукарь мог ворчать бесконечно, это у него работало, как дыхание.

Бурилом спал у большого кострища, завернувшись в медвежью шкуру так, что наружу торчал только нос. Храп стоял такой, что ближние шалаши, казалось, подрагивали. Я чуть толкнул его сапогом в бок. Храп не сбился, даже ритм не поменялся.

— Атаман, я же вижу, что не спишь. Слышно, как ты дыхание держишь. Вылезай, дело на вес серебра.

Храп мгновенно оборвался. Из-под шкуры донёсся тяжёлый вздох человека, которому хорошо лежалось, а его подняли, когда он этого совсем не хотел. Край меха откинулся, и хмурая физиономия Бурилома уставилась на меня снизу вверх с таким выражением, с каким медведь смотрит на собаку, которая его разбудила.

— Кормчий. Если окажется, что ты меня до рассвета поднял ради пустяка, я тебя с яра купаться скину. В одежде.

— Не пустяк, Атаман. Когда услышишь — сам скажешь, что надо было раньше будить.

— Раньше! — Бурилом сел, потирая лицо. — Куда раньше, солнце ещё не встало. Ладно, иди к костру, сейчас приду.

Радим спал у соседнего кострища. Я ещё только потянулся к его плечу, а его глаза уже были открыты. Радим сел, кутаясь в стеганку, и посмотрел на меня настороженно, с тем особым уважением, которое не спутаешь ни с чем.

— Звал, Кормчий? — голос его был хриплый со сна.

— Звал. Поднимайся, Радим. Дело есть. Жду у костра.

Радим кивнул и молча потянулся за обувкой, не переспрашивая. Он понимал что если я бужу так рано до рассвета, значит, причина есть, и причина серьёзная.

Мирон спал под навесом, где деревенские жались друг к другу, как щенята в холодную ночь. Я тронул его за плечо, и староста подскочил так, что чуть не сбил жерди навеса. Закрутил головой с выпученными от ужаса глазами.

— Беда⁈ Пожар⁈ Степные пришли⁈

— Хуже, Мирон, — я положил ему руку на плечо, удерживая на месте. — Прогресс пришёл. Натягивай порты и топай к главному костру. Будем решать, как ватаге с голоду не сдохнуть и спины не переломать.

— Прогресс? — Мирон заморгал. — Это что за зверь?

— Узнаешь. Приходи.

Мирон полез из-под навеса, путаясь в накидке и бормоча, что в его Ольховке по ночам людей будили только когда горело или когда степные налетали, а тут, видать, свои порядки, к которым ещё привыкать надо.

У главного костра, едва тлевшего в предрассветных сумерках, собралась картина, от которой любой сторонний человек решил бы, что попал в лесной вертеп для умалишённых. Огромный Бурилом, завёрнутый в медвежью шкуру, зевал так, что хрустела челюсть. Рядом злой Щукарь кутался в тулуп и сверлил меня взглядом, в котором читалось обещание мести за украденный сон. Мирон ёжился от утреннего холода и поглядывал на остальных с опаской новичка, попавшего в незнакомую компанию. Радим сидел чуть поодаль и молчал, сосредоточенно разглядывая угли.