Книга Речной Князь. Книга 3, страница 126 – Тимофей Афаэль

Ближе к лесу, между шатрами и склоном, стоял второй загон, в котором шевелились люди.

Он не видел лиц, только сидящие, лежащие, скрюченные силуэты. Иногда кто-то поднимался, и тогда было видно деревянную колодку на шее, которая не давала выпрямиться. Слышался тихий детский плач, но тут же обрывался, потому что мать зажимала ребёнку рот, чтобы не привлекать надсмотрщиков.

Гнус смотрел и вспоминал Карасика. Исполосованную спину. Обгоревшие до волдырей плечи. Мутные глаза, которые не понимали, зачем чужие мужики возятся с ним. Карасик сидел в таком загоне. Его били плетью, кормили раз в сутки, и поили, когда вспоминали. Если бы они тогда не пришли, Карасик грёб бы до тех пор, пока не сдох на банке, и его тело выбросили бы за борт.

А тут — дети. Бабы. Старики.

Гнус стиснул зубы так, что скулы свело. Холодная ненависть поднялась в душе и от неё стало легче, потому что ненависть — это топливо, а страх — якорь, и когда одно пересиливает другое, ноги начинают двигаться сами.

Он прислушался. Где-то справа, по гребню, кто-то шел. Дозорный обходил край лощины. Гнус слышал, как позвякивает железо на поясе, хрустят ветки под сапогами. Шаги приблизились. Дозорный прошел мимо и начал удаляться.

Гнус ждал. Считал удары сердца. Дозорный ушёл за поворот склона, и шаги стихли.

Гнус медленно опустился на четвереньки, потом лёг на живот. Горшок прижал к себе одной рукой, второй загрёб грязь и пополз.

Земля была мокрая. Он стиснул зубы и полз, загребая свободной рукой, упираясь коленями. Полз он долго или недолго, потому что в темноте, на брюхе время растягивается так, что каждая сажень длилась вечность. Горшок оттягивал руку. Гнус боялся одного — что он прижмёт горшок слишком сильно и он лопнет. Тогда громовая смесь высыплется, и всё будет зря.

Справа послышались голоса. Гнус замер, вжавшись в землю. Двое степняков разговаривали у ближнего костра. Один засмеялся, другой что-то ответил, и оба замолчали. Гнус лежал в грязи и ждал. Холодная жижа забиралась под панцирь и текла по рёбрам, но он не шевелился, потому что одно движение или лишний звук — и те двое обернутся, а потом заметят тёмную фигуру на земле.

Голоса стихли. Гнус пополз дальше.

Он полз мимо загона в двадцати шагах от них. Люди даже не знали, что он здесь, и не знали, что тощий парень на потеси уже ведёт перегруженную лодью через ночную протоку, а на ней сидят и стоят мужики с самострелами. Ради этих людей в загоне полсотни ушкуйников и каторжан пойдут на две сотни степных сабель.

Гнус стиснул зубы и пополз быстрее. Табун был уже близко.

Он его почуял раньше, чем увидел.

Мощный дух конского пота и сена накатил волной. Послышалось шарканье, хрумканье. Кони жевали что-то, переступая с ноги на ногу в полусне.

Ближайшая лошадь стояла в двадцати шагах, и Гнус видел, как она поводит ушами, вслушиваясь в ночь.

Он лежал на животе и не двигался. Ближайшая лошадь подняла голову и повернулась в его сторону. Прядала ушами, раздувала ноздри. Гнус видел, как блестят её глаза в отсвете далёких костров. Она чуяла чужого и решала — бояться или нет.

Гнус не дышал. Лежал, прижавшись щекой к холодной земле, и смотрел на лошадь, а лошадь смотрела на него.

Наконец лошадь фыркнула. Тряхнула гривой, переступила с ноги на ногу и отвернулась.