Книга Речной Князь. Книга 3, страница 125 – Тимофей Афаэль

Но этот пацан перед уходом схватил Гнуса, обнял, и прошипел ему на ухо:

«Слушай сюда, друг. Если захочешь сдохнуть, я договорюсь и тебя всё равно назад вытащат. Душу твою в дырявое тело засунут, и будешь с дыркой в брюхе ходить.»

Гнус тогда вытаращился на него и засипел от страха, потому что по глазам Ярика было видно — он не шутит. Этот договорится. С кем надо, с тем и договорится, хоть с Чернобогом, хоть с самой смертью.

«Именно поэтому сделай так, чтобы тебя не прибили, — продолжал Ярик. — Не геройствуй. Доползаешь до коней, ждёшь, как Волк крикнет птицей, и только тогда кидаешь горшок, а потом валишь оттуда назад. Не к нам, а назад. Понял меня?»

«П-понял я, Ярик, хватит пугать! — отпрянул Гнус. — Ты страшнее этих степных, ух мать твою…»

«Вот, лучше меня бойся, чем их, — Ярик слегка толкнул его. — Проваливай. И помни, что умереть я тебе не дам.»

Гнус шёл через тёмный лес и вспоминал эти слова. От них становилось теплее, хотя ночь была холодная и рубаха под панцирем промокла от пота. Ярик сказал «друг». Не «Гнус», не «балабол» или «трепло» — друг. Гнус знал, что Ярик слов на ветер не бросает, и если сказал друг — значит, друг. Это стоило дороже любой кольчуги.

А ещё Гнус думал о том, что жизнь наконец-то начала налаживаться. Впервые за долгое время у него было место, где его ждали. Появились люди, которым он нужен, доля в добыче и кусок копчёной сомятины на ужин. Впервые за долгое время он не был бродягой, которого терпят из жалости. Он стал частью ватаги, и умирать сейчас, когда всё только начало складываться, — было бы до того обидно, что Гнус даже злился на эту обиду, потому что злость помогала идти, а страх мешал.

Но кто, если не он?

Волк нужнее за стеной. Остальные тоже. Каждый из них — на своём месте. Их места стоят дороже, чем место Гнуса. А Гнус — что Гнус? Балагур, трепло, шут ватажный. Если он ляжет тут, в конском навозе, ватага потеряет весельчака. Обидно, но не смертельно. А если за стеной ляжет Бес — ватага потеряет хорошего бойца, и от этого умрут ещё двое, потому что Бес прикрывал их обоих.

Так что Гнус шёл не потому, что был храбрее других, а потому, что посчитал и понял — его место здесь, в темноте. Это его цена за то, чтобы сидеть с мужиками за одним котлом и называть их братьями. И цена эта была честная.

Гнус усмехнулся в темноту и пошёл дальше.

* * *

Лес начал редеть. Ветер, которого в чаще не было, потянул в лицо, принося с собой такую вонь, что желудок сжался в кулак.

Пахло кислым дымом и конским навозом, а ещё немытыми теалми. К этой смеси вскоре добавился еще один сладковатый и тяжелый запах, от чего к горлу подкатывало. Гнус не сразу понял, что это запах, но когда понял — стиснул зубы, потому что так пахнут люди, которых долго держат в загоне, в собственной грязи.

Так пахнет полон.

Деревья расступились, и между стволами замерцали огни костров. Дым от них стелился по лощине сизым пологом. Гнус остановился за последним стволом и прижался к коре.

Лагерь лежал внизу, под склоном, и отсюда, с края леса, Гнус видел его целиком. Шатры рядами, между ними проходы, в которых ходили дозорные. Телеги полукругом все также стоят на дальнем краю. Между телегами и лагерем загон, а внутри — табун. Тёмная шевелящаяся масса, над которой висело облако пара от сотен конских тел.