Книга Речной Князь. Книга 3, страница 117 – Тимофей Афаэль

— Ровнее бей, Кузнец! Левее! Вот так, вот так! Видишь, как легла? Теперь распорку! Клещ, держи крепче, она у тебя ходуном ходит!

Я стоял на палубе и раскладывал оставшиеся щиты, прикидывая, хватит ли. Хватало впритык.

Радим сидел рядом на банке и точил саблю.

— Кормчий, — сказал он, не поднимая головы.

— Слушаю.

— Карасик рвётся с нами. С утра не унимается. Говорит, может саблю держать.

— Какую саблю? Он еле стоит.

— Вот и я так сказал, а он упёрся. Говорит, там такие же, как его батька. Хочет идти.

Я посмотрел в сторону борта, где лежали раненые. Карасик сидел на мешках. Спина замотана, лицо серое, но глаза живые и упрямые. Гнус рядом менял ему повязку и что-то негромко говорил, и по лицу Гнуса я видел, что разговор идёт давно и трудно.

Я подошёл. Карасик увидел меня и рванулся вставать.

— Кормчий! Я с вами!

— Сиди, — сказал Гнус, придерживая его за плечо. — Я ему третий раз объясняю. Не слышит.

— Слышу! Но я могу! Спина заживает!

Гнус посмотрел на меня и покачал головой.

— Малой, послушай, — сказал Гнус. Голос у него был не весёлый и не злой, а такой, каким говорят с мальчишкой, когда хотят, чтобы он понял, а не обиделся. — Ты саблей махнёшь — швы разойдутся. Ляжешь прямо на берегу и кто-то из наших вместо того чтобы стрелять, будет тебя тащить. И этот кто-то тоже ляжет, потому что отвлечётся. Ты не себя подставишь, малой. Ты отряд подставишь.

Карасик стиснул зубы. Глаза заблестели, и я заметил — парнишка борется не с болью, а с обидой. Быть бесполезным, когда другие идут в бой, очень тяжело.

— Карасик, — я присел рядом. — Ты останешься на корабле с Щукарём. Если что-то пойдёт не так, кто-то должен увести хотя бы струг. Парус нужно поставить опять же. Щукарь на руле, а ты ему в помощь. Хоть и в стороне, но на самом важном месте, потому что как бой закончится — одни боги ведают.

Карасик посмотрел на меня и опустил голову.

— Понял, Кормчий.

Гнус молча сжал ему плечо. Карасик встрепенулся, посмотрел на нас, ну а я ему улыбнулся и подмигнул. Он улыбнулся в ответ, потому что понял — не забыли. Не бросили.

Щукарь уже не ругался, значит, работа пошла. Мужики таскали последние щиты и доски с палубы. Солнце ползло к зениту, и времени оставалось всё меньше.

* * *

Пока в овраге, как дятлы, стучали молотки, на палубе делили жизнь.

Бурилом велел свалить всё трофейное железо у мачты. Куча получилась такая, что у многих захватило дух. С торговца два десятка полных комплектов, со стругов — еще столько же. Мелко сплетенные кольчуги, толстые кожаные панцири с бляхами, стеганые поддоспешные рубахи, островерхие шишаки, сабли, клевцы. Целая куча железа. Почти на всей броне темнели дыры от наших болтов и бурые, уже засохшие пятна, но железо и кожа были крепкими, богатой южной работы.

Для любого мужика на реке добрая кольчуга стоила как табун лошадей, а тут это богатство лежало горой, тускло поблескивая в лучах солнца.

Атаман обошел кучу, пнул носком сапога выкатившийся шлем и оглядел притихшую ватагу.

— Значит, так, братцы, — голос Бурилома рокотал над палубой. — Добра хватает на всех. Мы теперь одна ватага, и делим все поровну, без гнилых разговоров.

Радим, сидевший на бухте каната, поднял взгляд на Бурилома. Бывший раб ничего не сказал, но выпрямил исполосованную плетьми спину, все поняли — он услышал и оценил.