Книга Речной Князь. Книга 3, страница 110 – Тимофей Афаэль

Рыжий мазнул внимательным взглядом по нашим серым, перемазанным землёй лицам. Открыл было рот, чтобы спросить, что мы такое там увидели, но наткнулся на пустые глаза Гнуса и промолчал. Просто отложил самострел, взялся за весло и кивнул Горелому — отталкивай мол.

Обратно шли как на похоронах. Я стоял на корме, чувствуя, как бьёт в висках дурная кровь. Перед глазами всё ещё стоял тот сытый, смеющийся водовоз, выплёскивающий воду в пыль перед измождёнными девками и стариками.

Я посмотрел на Бурилома. Атаман сидел на самом носу, ссутулив свои медвежьи плечи, и мрачно смотрел в тень надвигающихся камышей. За всю дорогу он не проронил ни звука.

Когда нос «Нави» мягко ткнулся в борт замаскированного торговца, на палубе нас встретил Клещ. Он сунулся было с вопросом, но Бурилом отстранил его рукой, затем молча перекинул ногу через борт, грузно спрыгнул на палубу торговца и только тогда обернулся ко мне.

— Собираем совет, — надтреснутым голосом бросил Атаман. — Есть идеи, Кормчий? Подумай, ты у нас голова. Надо что-то делать. Завтра они снимутся, и мы эту орду уже не достанем.

Стук глухой в ночном яру — то смерть колотит щит,

Завтра степь на берегу костьми заговорит.

Нам не надо честной сечи, бьем наверняка,

Завтра досыта напьется кровушкой река.

Собрались мы на палубе торговца, потому что другого места, где полсотни хмурых, измотанных мужиков могли бы сесть и видеть друг друга, просто не было. Огромная баржа мерно покачивалась на тихой воде старицы. От этого покачивания поскрипывали толстые канаты, словно корабль тоже предчувствовал недоброе.

Напряжение на палубе висело такое, что, казалось, его можно было резать ножом. Ушкуйники угрюмо занимали банки по правому борту. Они хмурились, проверяя оружие, перекидывались короткими фразами, в которых не было привычной лихой удали. Вчерашние же рабы, сбились плотной кучей по левому борту.

Между этими двумя рядами, словно граница, отделяющая волю от отчаяния, стоял Бурилом. Клещ привел сверху тех, кто оставался на ночной охране. Старый Щукарь уселся на перевернутое ведро у самого основания мачты, скрестил на груди узловатые руки и мрачно жевал ус. По его насупленным бровям было видно, что дед уже понял, о чем пойдет речь, и грядущий разговор ему был ох как не по душе.

Раненые тоже не остались в стороне. Бледный как полотно Карасик со стоном приподнялся на локте, опираясь на свернутый плащ. Каторжанин с багровым ожогом на половину лица с трудом уселся, привалившись спиной к доскам борта.

Бурилом заговорил не сразу. Он долго обводил взглядом пятьдесят измазанных сажей и потом лиц. Ждал, пока стихнет последний шорох и все взгляды не скрестятся на нем. Только когда тишина стала полной, Атаман заговорил тихим голосом, как старшой в роду, принесший в дом весть о надвигающейся беде.

— Слушайте меня, мужики, и слушайте крепко, — Бурилом перехватил свой кожаный пояс, заведя под него большие пальцы рук. — За гребнем холма, в широкой лощине, стоит крупный отряд. Мы с мужиками лежали на гряде и видели все своими глазами. Шатров у них десятки. Дозоры конные, командиры под бунчуками сидят, копья у костров в пирамиды сложены, коней — без счета. Волк прикинул — две сотни сабель там будет, а то и поболее. Это волкодавы, братцы. И они свое кровавое ремесло знают хорошо.