Книга Речной Князь. Книга 3, страница 107 – Тимофей Афаэль

Поднимались долго. Склон был крутой и скользкий. Приходилось цепляться за деревья и подтягиваться.

Икры сводило от постоянного напряжения — стопы приходилось ставить под углом, вжимаясь в склон так, чтобы не съехать вниз. Пот заливал глаза, разъедая их солью, но вытереть лицо было нельзя — руки заняты.

Внезапно Волк, шедший впереди, плашмя рухнул в мох, раскинув руки. Мы попадали следом, вжимаясь в колючую подстилку. Я замер, распластавшись за выпирающим из земли узловатым сосновым корнем.

Сверху, с самого гребня, донёсся хруст. Потом стук. Кто-то шёл в нашу сторону.

Я скосил глаза. Гнус лежал в шаге от меня, вцепившись пальцами в землю, и таращился в верх выпученными глазами. Радим и Сила застыли чуть ниже, слившись с тенями.

Шаги приближались. Степняк-дозорный обходил край лощины. Судя по звуку, он шёл прямо над нами. Хруст веток прекратился. Бусурманен остановился.

Я перестал дышать. Моя правая нога висела в воздухе, я опирался о землю только носком, из-за этого икру начало медленно, безжалостно сводить судорогой. Сверху на меня посыпалась сухая хвоя и труха — степняк стоял у самого края обрыва, прямо над моей головой. Если он сейчас посмотрит вниз — всё. Нас толпа на голом склоне. Ему даже кричать не надо, просто свистнуть.

Тишина стояла такая, что я слышал, как стучит кровь в ушах. Дозорный над нами громко высморкался, смачно сплюнул вниз чуть не попав на Волка и забормотал что-то себе под нос. Потом раздался звук льющейся воды — он просто остановился отлить.

Эти несколько мгновений тянулись и тянулись. Боль в сведённой ноге стала невыносимой, в глазах потемнело от нехватки воздуха. Волк лежал как мёртвый, даже не моргал, кажется. Наконец, сверху хмыкнули, зашуршала кожа. Шаги начали удаляться и вскоре затихли.

Волк не шевелился ещё сотню ударов сердца. Только потом медленно выдохнул и приподнял голову. Пронесло.

Дым густел. Уже не просто тянуло, а пахло в полную силу, горьким духом, от которого першило в горле. Сквозь этот дух пробивалось ржание лошадей, собачий лай и чьи-то голоса.

Волк остановился и поднял кулак. Мы легли.

Последние сажени до гребня ползли на животах, раздвигая колючий можжевельник, который лез в лицо и цеплялся за одежду. Хвоя набивалась под рубаху. Гнус корчил рожи, но молчал.

Наконец, я подполз к краю и выглянул.

Под нами лежала лощина, и то, что я увидел, заставило забыть про колючки, про дым и головную боль, которая мучила с утра.

Под нами расстилался здоровенный лагерь. Целый кочевой город, раскинувшийся на сотни шагов. Десятки костров, дым от которых поднимался столбами и расплывался над лощиной сизой пеленой. От неё слезились глаза даже на нашей высоте. Шатры стояли рядами, а не как попало. Между ними были выделены ровные проходы.

Табун лошадей стоял на дальнем краю лагеря. Лошадей было столько, что они сливались в одну тёмную шевелящуюся массу.

Я разглядывал лагерь, и с каждой секундой мне становилось всё тоскливее. Все указывало на то, что мы повстречали не шайку, а маленькое, организованное войско. Телеги с добычей стояли полукругом, образуя стену с внешней стороны лагеря. Степняки таким своеобразным гуляй-городом прикрыли шатры со стороны степи. Если кто-то сунется оттуда на конях, то наткнётся на баррикаду.