Книга Речной Князь. Книга 2, страница 18 – Тимофей Афаэль

— Атаман, — сказал я. — Дай мне немного времени.

Бурилом посмотрел на меня из-под бровей.

— Зачем?

— Проверить кое-что. Потом скажу. Если ошибусь — значит, ошибся, и забудем. Если нет — будет разговор.

Бурилом помолчал, покатал слюну во рту, будто пробуя мои слова на вкус.

— Недолго, — сказал он.

Я кивнул и пошёл к воде.

Сел на корточки, там, где течение протоки облизывало глинистый берег, и опустил весло как можно глубже.

Дар включился привычно, как включается слух, когда закрываешь глаза. Река раскрылась передо мной живой картой.

До Быков было саженей четыреста, обычная рабочая дистанция. Дар дотягивался без натуги.

Я «ощупал» Зуб. Прошелся по дну и за ним, в затишке, где течение ослабевало и закручивалось, образуя карман спокойной воды. Там я обнаружил то, что искал. Течение сбило тела в одно место и придавило к камням.

Я потянулся к другим валунам. За каждым крупным камнем — то же самое. Предметы на дне, прижатые течением к камню. Река рассортировала их по весу — самые тяжёлые осели ближе к Зубу, те, что полегче, снесло дальше вниз.

Четыре места, где река спрятала добычу вместо того, чтобы унести.

Бурилом подошёл сам. Видать, наблюдал. За ним подтянулся Волк, а за Волком, как всегда бывает в ватаге, потянулись остальные.

— Ну? — Бурилом остановился надо мной.

— Не унесла его река, а спрятала, — сказал я и ухмыльнулся глядя на Атамана. — И я знаю как его достать.

Бурилом молчал. Ватажники за его спиной зашевелились, переглянулись. На их лицах вспыхивала жадная искра надежды, которая загорается у людей, когда им говорят, что потерянное можно вернуть.

Щукарь загасил эту искру одним словом.

— Нельзя.

Он шагнул вперёд, расправил плечи и посмотрел на меня тем самым стариковским взглядом, которым смотрел всегда, когда считал, что я несу опасную дурь.

— Нельзя, Кормчий. Река взяла — значит, Реке принадлежит. На тех людях, что на дне лежат, — на них Мара уже руку положила. Кто у Реки ворует и с мертвецов снимает, — тот проклят будет. Сам сгниёт, и ватагу за собой утянет. Так деды говорили, и деды их дедов, и с тех пор ничего не поменялось.

Он говорил спокойно, как о вещах настолько железобетонных, что спорить с ними бессмысленно. Всё равно что спорить с тем, что зимой холодно. Ватага за его спиной молчала. По лицам было видно, что они с ним согласны, все до единого. Еще давеча эти люди готовы были бежать к Быкам за кольчугами, а сейчас стояли и смотрели в землю, потому что Щукарь произнёс слова, которые они все знали с рождения и в которые верили так же крепко, как в то, что солнце встаёт на востоке.

Я посмотрел на Бурилома. Атаман стоял нахмурившись. Явно взвешивал, как лучше поступить.

— Щукарь дело говорит, — сказал он негромко. — Против обычая не пойду, Кормчий. Удача дороже железа.

Я тяжело вздохнул. Кольчуги и шлемы на дне. Ватага в тряпье. Через месяц, может раньше, придут мстить за разбитый флагман и утопленную гридь. Это к бабке не ходи. Встречать их придётся в кожаных нагрудниках и с тремя шлемами на тридцать голов.

А они боятся проклятия.

В моём мире духи не водились, мертвецы не мстили, а река была просто водой, текущей сверху вниз. Вот только сейчас я стоял в их мире, и в их мире Мара, Река и гнев мертвецов были такими же настоящими, как течение и камни. Они в это верили, и переубедить их словами было так же невозможно, как объяснить темному мужику, что молния — это не Перунов гнев, а земля крутится вокруг солнца.