Книга Речной Князь. Книга 1, страница 93 – Тимофей Афаэль

Бурилом обвел давящим взглядом готовую к резне команду, задерживаясь на каждом лице. Посмотрел на Малька, скользнул взглядом по его окровавленной руке, сжал челюсти, но промолчал.

А затем перевел взгляд прямо на Крыва и двинулся к нему.

Каждый шаг Атамана гулко отдавался в повисшей тишине. Люди мгновенно расступались перед ним, опускали топоры и прятали ножи, освобождая проход, словно от надвигающегося на них лесного пожара.

Крыв поднял голову, увидел нависающую над ним гору и посерел лицом окончательно. Его толстые пальцы на рукояти весла затряслись мелкой дробью. Гнус смотрел на это с затаенным злорадством — тот, кто всегда бил слабых, сейчас сам трясся, как побитый пес.

Атаман подошел вплотную. Навис над ним, закрывая собой вечернее небо, взглянул пристально, а потом заговорил. Его голос был тихим, но от этого шепота у Гнуса по спине поползли мурашки:

— Ты что творишь, паскуда?

Крыв судорожно хватанул ртом воздух, но вместо слов из его глотки вырвался лишь жалкий хрип.

Атаман наклонился к нему ниже. Его голос стал вкрадчивым и оттого смертельно опасным:

— Ты решил убить нас всех?

Крыв встрепенулся, отчаянно замотал головой:

— Нет! Нет, Атаман! Я… я не…

— НЕ ВРАТЬ!

Очередной рявк Атамана заставил вздрогнуть даже бывалых бойцов. Гнус втянул голову в плечи. Крыв вжался спиной в борт, пытаясь стать меньше, и смотрел на вожака снизу вверх расширенными от ужаса глазами.

Бурилом тяжело дышал, с трудом загоняя рвущуюся наружу ярость обратно. Он сверлил Крыва взглядом, словно взвешивал на невидимых весах: прикончить предателя прямо сейчас, наплевав на свои же законы, или дать ему сказать слово. Наконец он медленно выпрямился и отступил на шаг.

— Говори, — приказал он уже тише. — Объясни мне, как битый кормчий, который ходит по рекам десять лет, вдруг ошибся в самый страшный момент? Почему твоё весло пошло в противоход, минуя приказ? Объяснись. И если твоё оправдание меня не устроит, паскуда, я тебе второй рот нарисую.

Все взгляды скрестились на Крыве.

Тот судорожно сглотнул, облизал побелевшие и враз пересохшие губы. Его трясло крупной дрожью, но он быстро, сбивчиво заговорил, глотая слова и торопясь спасти свою жизнь:

— Атаман… виноват! Не расслышал я! Вода ревела, как бешеная… я… я думал, он крикнул «навались»! Ошибся! Слово даю, ошибся!

Гнус скрипнул зубами.

Врёт. Как собака врёт.

Слова сыпались из Крыва горохом, перемешиваясь с хриплым дыханием:

— Малёк… он же еле слышно командует! Голос тихий, слабый, глотки командирской нет! В Зубах грохот стоял, вообще ничего разобрать нельзя было! Я старался, Атаман, видят боги, старался! Просто не расслышал! Прости!

Атаман слушал молча, не перебивая. Его взгляд буравил Крыва, но лицо оставалось непроницаемым — ни веры, ни недоверия прочесть на нем было невозможно. Крыв продолжал лепетать, унижаясь перед всей стаей:

— Я не хотел! Не нарочно! Ты же знаешь меня, Атаман! Я тебе верой и правдой служил! Никогда не подводил! Ошибка это! Просто ошибка!

Тут вперед выступил Волк:

— Атаман, он правду говорит. Я сам на носу стоял — едва слышал команды. Щенок воду, может, и чует, но команды кричать силенок нет. А в Зубах сам знаешь — ад творился, вода ревела, брызги в лицо. Там легко попутать.

Десятник обвел взглядом всё еще злых гребцов и добавил с нажимом: