Книга Речной Князь. Книга 1, страница 35 – Тимофей Афаэль

Мы шагнули внутрь. В нос сразу шибанул спертый дух: воняло кислым потом, мокрой овчиной, дегтем и застарелым дымом. Но главное — здесь было тепло. В центре барака топилась здоровенная печь-каменка. Вдоль стен тянулись деревянные нары в два яруса, заваленные потертыми кошмами, тулупами и скудным мужицким скарбом.

Несколько десятков пар глаз разом уставились на меня. Мужики, занимающиеся своими делами, замолкли. Никто не сказал ни слова, но пара человек на нижнем ярусе молча подобрали ноги, освобождая проход.

Щукарь уверенно протопал в самый дальний угол, прямо к пышущей жаром печи. Хлопнул ладонью по голым доскам нижних нар:

— Падай. Как Бурилом и велел — у самого огня. Суше и теплее места тут нет. Койка Шесту принадлежала. Сгинул он.

Я подошел к нарам. Голые доски, но от раскаленных камней шло такое одуряющее тепло, что у меня закружилась голова. Я тяжело осел на край.

— Бывай, старик, — хрипло выдавил я.

Щукарь хмыкнул:

— Заслужил. За едой к Дарье сходи не забудь, отъешься немного, а то в чем только душа держится. И думай, парень. Атаман слов на ветер не бросает — утром спросит за руль.

Он ушел, растворившись в полумраке барака. Я остался один на один с потрескивающем в печке огнем. Медленно вытянул гудящие ноги и лег на спину. Дерево было жестким, но сейчас оно казалось мягче пуховой перины. Никакой подстилки у меня не было — ткань Щукаря осиалась на ушкуе, но мне было плевать. Огонь пробирался под одежду, впитывался в промерзшие до костей мышцы, выгонял речную стылость.

Я лежал с закрытыми глазами. Ныло разбитое плечо, содранные в мясо руки горели огнем, спину ломило так, будто по ней проехались телегой, но внутри растекалось спокойствие.

Я вырвал этот кусок тепла зубами. Заставил стаю подвинуться. Завтра будет новый день, и придется снова доказывать свое право на жизнь.

Атаман ждет дельного слова. Руль и весла. Гнус и плотник сделают всё по старинке — дубово, как деды учили. А мне нужно сделать так, чтобы Бурилом охренел.

В голове крутились чертежи и опыт прошлой жизни. Слова другие, но река везде одинаковая. Осталось только переложить эти знания на грубое дерево и местное кузнечное дело.

План складывался в голове воедино. К утру я буду готов не просто чесать языком, а доказать всё на пальцах.

Усталость навалилась каменной плитой, выдавливая мысли из головы. Я закрыл глаза и провалился в сон так быстро, словно рухнул в черную яму, даже не услышав, как в барак с гомоном ввалилась остальная ватага. Меня накрыл глухой сон измотанного человека, который выгрыз себе право на крышу над головой.

* * *

Я вынырнул из сна от тихого треска дров и приглушенного говора. Открыл глаза и пару секунд тупо пялился в закопченный потолок, пытаясь понять, где я. Теплый, тяжелый воздух, запахи дыма, дегтя и немытых тел…

Наконец дошло, что я в бараке у своего завоеванного угла у печи.

Впервые с того момента, как я очнулся в этом проклятом мире, меня разбудил не ледяной сквозняк или резь в пустом желудке. Я просто выспался. Тело ломило от вчерашней каторги, разбитое плечо дергало тупой болью, ладони горели, но это была правильная боль — доля мастера, который сделал свое дело.

«Черная кость» уже возилась. Один мужик чинил порванную сеть в углу, другой с мерзким скрежетом правил нож на оселке. От печки доносился негромкий бубнеж — обсуждали мою вчерашнюю заплатку. Заметив, что я открыл глаза, пара мужиков коротко кивнули. Без улыбок, но и без вчерашней глухой злобы. Значит принимают. Медленно, со скрипом, но пускают в стаю.