Книга Павший, страница 141 – Анна Щучкина

Это был священный момент, когда граница между морем и небом, между живым и мертвым, между прошлым и будущим стиралась. Мы все становились частью чего-то большего, бесконечного танца стихий, в котором каждое существо играет свою роль.

— За тех, кого мы сожгли сами, – сказал я. Это тоже положено говорить. Море любит правду, особенно когда она хуже нас.

Мы все умолкли. Вода под штормтрапом отозвалась холодом и пошла дальше, равнодушная, вечная, принимающая и наши клятвы, и наши грехи с одинаковым спокойствием.

Я поднялся на палубу; вода стекала с колен, оставляя темные следы на досках. Матросы отступили, давая место. В их глазах я читал то же, что чувствовал сам: смесь горя, усталости и решимости продолжать бороться. Мы потеряли друзей, но не потеряли цель.

Киса теперь парил над кормой, а когда мы обменялись взглядами – запел. В его песне таилась память о временах, когда драконы правили небесами, а маги только у них учились. Когда песня закончилась, море словно выдохнуло. Волны стали мягче, а ветер теплее. Я почувствовал, как что-то отпускает внутри, судорога в груди расслабляется. Не исцеление – до него еще далеко. Но первый шаг к тому, чтобы жить дальше.

Асира провожала меня взглядом, когда я взбирался на широкую спину дракона.

— Теперь мы можем отправляться? – спросила волчица.

— Мы уже в пути, – ответил я. – Теперь – до конца.

Она сощурилась: взмах драконьего крыла бросил ей в лицо поток воздуха.

А следом надулись и паруса.

На пути к столице

946 год правления Астраэля Фуркаго

Рассвет накрыл дорогу серой холодной пеленой – как будто сама земля не хотела просыпаться после вчерашнего. Война, как и утро, приходила неизбежно. И, как утро, заставляла открыть глаза на то, что лучше бы не видеть.

Мы шли через деревню, которую вчера сожгли дотла. От домов остались только обугленные фундаменты. Там, где еще недавно цвели яблони, теперь – черные пятна пепла. Огонь прошел по стенам, как будто читал чужую жизнь по слогам – и стер ее до нуля.

Мы шли строем – так, как требовал император: копья чуть выше плеча, шаг чуть короче обычного, взгляд строго вперед. Если смотреть прямо – не было видно, как из-за обломков стен на нас глядят выжившие. Но если чуть повернуть голову – становилось видно все. И это «все» резало больнее меча.

Женщина в рваной рубахе прижимала к груди узелок – наверное, все, что у нее осталось. Ребенок лет пяти держался за ее юбку и не плакал. Это было страшнее слез – когда дети переставали плакать, значит, они уже поняли: слезы ничего не изменят. Старик сидел на обломках своей кузницы и смотрел на руки – будто не мог поверить, что они больше никогда не возьмутся за молот.

У меня внутри что-то сжалось. Не сердце – оно давно научилось биться ровно, даже когда вокруг кошмар. Сжалось место в груди, где жила память о том, каким я был до войны – до того, как увидел, что она делает с людьми на самом деле.

— Из складского запаса, не из детского, – сказал я десятнику, который раздавал провиант. Голос звучал спокойно – слишком спокойно. – Я сам заверю опись. Если ошибешься – ответственность на мне.

Десятник – мужчина лет сорока, с лицом, изрезанным морщинами усталости, – вздохнул так глубоко, будто хотел вдохнуть весь этот ужас и выдохнуть хоть каплю надежды. Но кивнул. Он знал, что война – как медленный огонь: съедала все, не торопясь.