Книга Павший, страница 138 – Анна Щучкина

Я посмотрел ей в лицо – уже не как внук на бабушку, не как солдат на командира, а как вожак стаи на старую волчицу, которая еще помнила вкус свободы. В ее глазах не было ненависти, только долг. Никаких эмоций, никаких сожалений. Профессиональная отрешенность, которая позволяла спать спокойно, несмотря на тысячи загубленных жизней.

— Бабуль, – сказал я тихо, вкладывая в это слово всю боль разлуки, всю горечь предательства, всю любовь, которая еще теплилась в моем сердце. – Ты держишь меня живым не потому, что я твой внук. А потому, что у вас есть протокол, который нужно соблюсти.

— Я держу тебя живым, чтобы ты успел ответить на вопросы. – Бабуля почти вздохнула. – И чтобы те, кто еще умеет слушать, услышали, как ты отказываешься отвечать. Идем.

Мы поднялись. Агенты Предела окружили меня, не слишком плотно, чтобы не мешать движению, но достаточно, чтобы среагировать на любую попытку побега. Они двигались как единый организм, каждый знал свое место и свою задачу.

На выходе бронзовый глаз жадно выпил еще одну каплю крови, мою или бабушкину, не помню. Дверь выдохнула нас обратно в серое утро, где воздух полнился влагой приближающегося дождя. Повозка-клетка мягко качнулась, принимая мой вес. Кандалы снова обхватили мои запястья, словно соскучились за время разлуки.

— Эжен, – сказала бабуля уже на пороге каменного убежища. Первый раз за весь день она назвала меня по имени, и в этом имени был весь мой путь – от мальчика, которого она учила читать по звездам, до мужчины, которого теперь везли на казнь. – Не зубоскаль там, в столице. Сделаешь только хуже.

— Что может быть хуже смерти? – спросил я, не ожидая ответа.

Ответ таился в ее глазах.

Она отвернулась, как это делают люди, которые каждый день оставляют прошлое позади. Но я видел, как дрогнули ее плечи, как сжались кулаки. Видел, потому что волк во мне чувствовал запах ее слез, которые она не позволила себе пролить.

Повозка тронулась с места. Колеса застучали в монотонном ритме – тук-тук, тук-тук, словно отсчитывали часы, оставшиеся до встречи с палачом. Я задержал дыхание – раз, два, на третий отпустил. Позади остался слепой каменный коридор, впереди лежала только столица с ее тюрьмами и эшафотами.

Но дом – он ведь там, где нас ждут. А значит, я почти вернулся домой.

В Арридтском море, на борту «Каракатицы»

946 год правления Астраэля Фуркаго

Лунный свет разрезал Арридтское море на две половины: ту, где вода черная, и ту, где она чернее. Я стоял по пояс в соленой воде, как велит морской обычай черных драконов – поминать с белой линией на коже. Соль въедается в поры, оставляя след, который память держит крепче любой клятвы. Говорят, что море помнит каждого, кто когда-либо касался его поверхности. Сегодня я хотел, чтобы оно запомнило и тех, кого больше нет.

Вода у борта была теплой, почти живой, как дыхание спящего зверя. Волны лизали деревянную обшивку корабля мягко, без злости, будто извинялись за то, что не смогли спасти тех, кого мы сегодня отдавали глубине. Я чувствовал, как течение играет вокруг моих ног, пытается утащить меня туда, где нет боли от потери, где не нужно выбирать между долгом и сердцем.

Киса шел низко, тенью над самой гладью, описывая круги. Вот кончик крыла лизнул гребень волны и рассыпал серебряный порошок брызг перед носом корабля. В лунном свете капли выглядели как звезды, и на миг мне показалось, что небо опрокинулось в море, а мы плывем по перевернутому миру. Стая Кисы держалась на высоте мачт. Дыхание драконов оседало испариной на коже.