Книга Ветер и Правда. Том 1, страница 450 – Брендон Сандерсон

Там стояла мать, и при ней не было мешка.

— Зинид, – произнес Нетуро, подходя к ней. – Мы должны…

— Я не пойду, Нетуро, – сказала она. – Я не дам тебе снова сделать это со мной.

— Но почему? – опешил Нетуро.

— Я возвращаюсь к прежней жизни, – продолжила она. – Мне сказали, что после очищения и покаяния я смогу вернуться, как будто ничего не произошло, потому что я никогда не отнимала. И ты не отнимал, Нетуро. Нам не нужно было этого делать.

— Зинид, мы не можем его оставить.

— Нетуро, он уже взрослый, – сказала Зинид. – Ему девятнадцать лет. Отпусти. Так будет лучше вам обоим.

Носители Чести избрали именно это мгновение для начала движения каравана. Лошади и носильщики принялись спускаться по длинному серпантину. Сзет придержал лошадь, оглядываясь на родителей. На отца. Нетуро посмотрел на него в ответ. И на мать. Зинид отвела глаза.

— Погодите! – встрепенулась Элид, стоя рядом с лошадью Сзета. – Погодите, мама что, не идет с нами? Это не то, что… В смысле…

Мать круто развернулась и зашагала обратно к лагерю. Она не попрощалась. Нетуро зашептался с Элид, спрашивая, не хочет ли она остаться с матерью, и говоря, что это было бы здравым решением. Элид покачала головой со слезами на глазах, и он развернул ее прочь от печального зрелища.

Они втроем двинулись вслед за караваном. Сзет повесил голову. Пусть в глубине души он и понимал, что они уже много лет не являются семьей, все равно было больно. Этот последний разрыв казался окончательным.

Конец пятого дня

«Забавно, – думал Зайхель, – сколько раз меня подвешивали к потолку».

Он висел голым на цепях в темной комнате. Небритый, немытый. Наверное, миновали недели с начала вторжения, с того дня, когда его схватили. Впрочем, восприятие времени плыло, поскольку Зайхелю приходилось постоянно стирать собственные воспоминания, чтобы нейтрализовать эффект от пыток пленителей.

Пытки. Почему они всегда сразу переходят к пыткам? Научные исследования не подтверждали их эффективности даже на людях, не способных стирать себе память о боли, чтобы не допустить травмы в долгосрочной перспективе.

С другой стороны, он ведь уже не человек науки. В последнее время он по большому счету не являлся человеком – или богом – чего бы то ни было.

Зайхель застонал, немного подтянувшись на руках, чтобы размяться. Рядом с ним, вне пределов досягаемости, даже будь его руки свободны, болтался в клетке грустный, несчастный попугай. Ярко-багряный, с вкраплениями вишневого и коричневым на более темных участках крыльев. Очень эффектно. На Зайхеля птица не смотрела и молчала.

Когда попугай замолкает, это дурной знак.

— Эй, – хрипло позвал Зайхель. – Эй!

Глупая птаха не реагировала. Съежилась в своей клетке без нормального насеста.

Зайхель обвис на цепях. Его голое тело покрывала кровавая корка. У него всегда предусмотрительно отбирали одежду, чтобы он не смог ее оживить. Неужели нельзя хоть иногда попасться какому-нибудь идиоту? Зайхель склонил голову, и волосы – не вполне черные, скорее темно-каштановые – завились вокруг лица.

Слипшиеся, немытые.

Самым ярким пятном цвета в круглой комнате, обитой листами алюминия, который не позволял даже обитавшим в башне спренам ощутить его присутствие, был попугай. Помимо птицы, тут были лишь засохшая кровь Зайхеля на полу, книжный шкаф у стены и матрас у противоположной, хотя им не пользовались уже несколько недель.