Книга Война без людей, страница 43 – Харитон Мамбурин

Взяв рюкзак и сумку, я отправился в сумерки предново… ох ты ж ёж! Новый Год же! На носу! Ох и замотаюсь я завтра…

В общем, отправился за едой, а выходя из общежития, наткнулся на недостающие элементы моего личного простого советского гарема, чешущие домой через парк мимо пруда. Юлька и Вероника, оживленно переговариваясь с какой-то незнакомой мне девчонкой, неспешно шли к месту жительства. Увидев меня, они, как полагается, замахали конечностями и начали издавать призывные женские звуки, на которые мне, как честному человеку, пришлось откликнуться. То есть — пойти навстречу.

Чем ближе я подходил к вставшим (?!) и треплющимся девчонкам, тем сильнее меня настораживала их внезапно и ниоткуда нарисовавшаяся знакомая, железно не имеющая никакого отношения к нашей общаге. В сумерках видно было плохо, поэтому самое важное я заметил лишь подойдя чуть ли не совсем вплотную и мимолетно удивляясь, что оказывается, все трое треплются как давние знакомые.

…а потом я увидел веснушки. Много, очень много веснушек. Прямо на запавшей мне в память дурной рыжей рожице, которую я последний раз видел несколько часов назад, улетающей в неизвестном направлении!! Во время штурма Главного Управления КСИ!!!

Плохое утро — это редкость. Ну сами посудите, если ты не человек уже, а неосапиант, то твои физические кондиции просто супер. То есть — у тебя ничего не болит, не чешется, не ноет, не свербит. Никогда. Вообще никогда. Поэтому, чтобы у тебя случилось хреновое утро — вечером должно случиться нечто ну совсем неординарное.

…и ладно бы я нажрался, но нет.

С кровати я банально грохнулся мослами об пол, громко при этом застонав от тщетности бытия. Мысль о трансформации в туман отдавала настолько болезненными уколами в голове, что банальный бряк костями о линолеум показался просто щекоткой. Что после падения делать я особо не представлял, поэтому просто предался жалости к самому себе. Повод был весомый.

— Витя, вставай! — начали надо мной появляться девичьи головы, — Вставай давай, чего валяешься?!

— Уйдите… предательницы, — хрипло прошептал я, закрывая глаза, — Дайте мне покоя…

— Вставай, Витя! — канючили они, — Мы уже завтрак сделали! Кассету тебе с Вольфгангом включим! По магазинам надо! Новый Год сегодня!

— Сами всем занимайтесь! — вредничал я, ощущая, как буквально всего ломает и корежит, — Не прощу! А тебя, Юлька, особенно!

— Как будто у меня выбор был, когда ты на нас кинулся! — тут же надулась невеста, вчера долго и упорно жарившая меня разрядами в то время, когда я, осатанев от тревоги, пытался прорваться к тощей, рыжей и нескладной орясине, чтобы спасти эту самую Юльку.

— Еще какой! — от возмущения я даже ожил, — Ты могла бы попросить бабу Цао или Салиновского! Но нет, ты меня молниями аж сюда загнала!

— А нечего было орать про «рыжую доску», «врага народа» и «дайте я её убью и все объясню»! — насупилась Кладышева, легонько пиная меня в ухо, — Ларочка очень обиделась. И испугалась.

— Не сиделось ей в своем Екатеринбурге… — пробурчал я, медленно переваливаясь на живот, чтобы не видеть всех этих пышущих здоровьем рожиц.

— Я её пригласила, Изотов! — меня снова пнули, — Вставай, проклятьем заклейменный! Новый Год, бл*ть!

Лариса Ивановна Полушкина оказалась персоной особо важной и как бы не в масштабах страны. Одна из самых старых «чистых», эта рыжая нескладёха занималась чем-то важным и очень научным в столице Урала, являясь, по сути, коллегой Кладышевой, а еще теперь и её партнером-соавтором в проекте Вольфганга Беккера, моего второго «я», отданного рыжей на попечение. Но от вчерашней голозадой налетчицы с кучей боевых способностей эта Лариса Ивановна отличалась внешне лишь длиной волос на веснусчатой голове, от чего на ушах стояли все причастные к случившемуся вчера штурму ЦУ. Приблизительно, кстати, в то же время, когда я бросался на рыжую в тревоге и атаке, пытаясь спасти родных и близких от знакомства с её дезинтеграционной способностью.