Книга По сложной прямой, страница 119 – Харитон Мамбурин

И именно этот рай я кое-кому сломал.

— Я девятнадцать лет жил, пытаясь забыть предательство Толика, Витя, — Никита Павлович с хрустом сжал кулаки, сверля меня взглядом, — Очень старался. А еще мне было насрать на тебя. Ты был куском мяса с определенной задачей, ты был материалом, с тобой работали. Меня устраивало, это было правильно. Но потом тебя отправили в Стакомск…

И Лещенко со своими опытами вылетел в трубу, а его место занял неподконтрольный ученый. Проходит некоторое время и Витю начинают прикрывать. Жестко прикрывать от всех. К этому времени у него уже есть дом, друзья, знакомые, даже любовница. Деньги, продукты, учеба. Права.

Жизнь.

Прямо как у Анатолия Павловича Изотова в свое время.

…и у Никиты сорвало планку. Он сам вызвался на операцию по экстракции племянника.

— Витёк-Витёк…, — тепло улыбнулся сидящий на стуле дядя, — Видишь ли, ты для меня — не человек. Ты доказательство трусости моего брата. Он был как страус, засунувший голову в песок. Он думал, что если будет жить как нормальный и обычный, то про него забудут. Может и нет, конечно, так как жопу он себе всерьез рвал, чтобы засветиться со своими работами перед Москвой… но ты о них не знаешь. Знай лишь одно — он был подлой трусливой курвой, которая захотела убежать от своей судьбы. Свалить всё на меня. И ты такой же. Только я позабочусь о том, чтобы у тебя нихера не вышло. Вообще ничего. Даже сдохнуть. Ты будешь жить, Витя, будешь жить долго, но не очень счастливо. Эксперименты с раздражителями вернутся. Я буду смотреть записи по вечерам на своей вилле. Буду смотреть, буду пить ром двадцатилетней выдержки, мне будет сосать очередная недвадцатилетняя сучка с вышибленными на покорность мозгами, а я буду поднимать бокал за твоё здоровье. Годами, сучонок. Пока из тебя не выжмут всё.

Стул отлетает в сторону, а безумно улыбающийся дядя за три шага приближается ко мне, склоняясь так, что между нашими носами едва может протиснуться муха.

— А знаешь, что мы делаем, когда выжимаем все? — почти с наслаждением выдохнул мне в лицо адаптант, — Наши яйцеголовые запускают процедуру случайных каскадов раздражения. С отработанным материалом обычно не церемонятся, но у нас всё по-другому, Виктор сука Анатольевич. У нас церемонятся. Берегут. Даже кладут на полочку, если не уверены, что выжали всё. Об этом ты и будешь молиться всю оставшуюся жизнь. Чтобы тебя положили. На полочку…

Тут-то меня и пробрал мороз по коже. Этот моральный урод мог болтать что угодно, но было и ежу ясно, что он меня ненавидит в сотню раз сильнее, чем я ненавидел его. Но несмотря на торопливую болтовню, на всю экспрессию, я смотрел ему в глаза и видел там холодный твердый рассудок. Да, человек бесился, да, вскрывал свой старый гнойник, который пронес с собой всю жизнь, но он не был психом. Говоря о том, что меня ждёт, он говорил с уверенностью, со знанием дела, слегка мимоходом, как говорят об обыденных вещах. И это в устах парализующего телепортатора — пугало до судорог. Всё, от чего я всю жизнь бежал, всё, с чем был готов драться до последней капли крови, всё это неожиданно приблизилось ко мне почти вплотную и дышит в лицо. А я могу только дышать и моргать.

Резкий писк прервал нашу дуэль взглядов. Дёрнувшись на звук, Никита неожиданно отшатнулся от меня с глухим потрясенным воплем, а затем, не удержавшись на ногах, шлепнулся навзничь. Быстро работая ногами, отполз, не сводя с меня потрясенного взгляда и часто-часто дыша, а затем, как-то в секунду взяв себя в руки, с досадой выплюнул: