Книга Выход воспрещен, страница 58 – Харитон Мамбурин

— Спасибо, Миша. Как и всегда — никаких нареканий!

Захлебываюсь от накатившего приступа злости.

Вместе с этими звуками одна из стен становится прозрачной, демонстрируя висящему в воздухе мне вторую половину лаборатории. Вот там полно приборов, с лампочками, экранами, переключателями, трубками, проводами и прочей лабуденью. Но это ерунда. Там еще немало людей, большую часть из которых я знаю. К примеру, два майора, одним из которых является Валерий Кузьмич Радин, а вторым Нелла Аркадьевна Окалина, возвышающаяся над простыми смертными своей монументальной фигурой. Сухощавый молодой человек в белом халате, ехидно поглядывающий на меня поверх монитора, это Михаил Ожегов, ближайший помощник и заместитель полного, лысеющего и очкастого ученого, неотрывно меня рассматривающего.

Зафиксированный, висящий в воздухе, я смотрел прямо в глаза Егора Дмитриевича Лещенко, ведущего специалиста лаборатории особых случаев, понимая, что приплыл. Причем, это плаванье не было долгим, не было захватывающим или поучительным. Зато предсказуемым. Не для 18-летнего юноши из сиротского дома, но для живущего вторую жизнь человека, продукта куда более циничного, холодного и злого общества — точно.

— Что здесь происходит? — обозначил вопрос я, не отрывая взгляд от Лещенко. Злость продолжала давить. Просто так я оказаться здесь не мог. Тем более не в компании этих двух моральных уродов, Лещенко и его пса Ожегова. А значит…

Мои отношения с этим экземпляром научного советского сообщества были просты и прозрачны. Он своими бесконечными анализами, сканированиями и экспериментами превращал мои школьные каникулы в ад, ничуть не скрывая интереса в том, чтобы превратить в него и остальную часть моей жизни. Я же, в свою очередь, не раз и не два подгадывал момент и выдавал характеристику этому достойному советскому ученому, вслух сравнивая его с выдающимися умами, работавшими в таких заведениях как Бухенвальд, Дахау и Аушвиц. Естественно, на публике… крайне специфичной публике, нужно заметить. Той, что не прощает своим дорогим коллегам даже ложных наветов, начиная их усиленно муссировать в собственных целях.

Проще говоря, я, исподволь нанеся несколько таких ударов, привнес в жизнь и трудовую деятельность Лещенко крайне высокую концентрацию нежелательного пиара. Мы друг друга ненавидели, но к моему телу Егор Дмитриевич питал совершенно особый интерес. И сейчас, судя по всему, имел это тело в полном своем распоряжении, если я правильно дешифровал взгляды Радина и показательно беспристрастность на лице Окалины. Эх, дядя Валера, эх, тетя Нелла. А я вас почти полюбил. Почти доверился.

— Виктор Анатольевич, — мягко улыбнулся исследователь, — Мне кажется, что вы уже всё поняли. Я даже уверен в этом. Но если вы настаиваете…

— Да, я настаиваю на объяснении. Хочется его услышать, раз уж Валерий Кузьмич здесь присутствует. Услышать, глядя ему в глаза, — глухо озвучил я свою позицию, продолжая болтаться на распявших меня манипуляторах. Было холодно и даже немного больно, но всё это затмевалось большой глухой обидой на происходящее.

Радину услышанное не понравилось, но права голоса майор явно не имел. Судя по столу, заваленном вполне знакомыми мне папками, Кузьмич тут присутствовал не просто так, а для передачи материалов по мне. Всех материалов. Мол, вот вам Витя, вот вам бумажный Витя, а я умываю руки. Чудесно.