Книга Завистливое смирение, страница 70 – Харитон Мамбурин

Стоит мне ударить сейчас лицом в грязь, как её, эту грязь, разнесут, преувеличат, размножат, добавят, обмажут. На десять тысяч ладов, изгаляясь над моим светлым образом.

Поэтому я шагал. Медленно. Торжественно. Под играющую в голове пафосную музыку о героях, о легендах, что не умирают, о борьбе тьмы и света, о том, что мы — чемпионы… Насильно гоняя прилипчивые мелодии, я всей своей силой воли отгонял образ, в котором душу на сцене Саяку. Успешно, конечно же. Куда она от меня денется. А пока надо идти.

Шаг. Дёрг-дёрг. Шаг. Дёрг-дёрг.

Прекратить глазной тик ресурсов уже не хватало.

Саяка стояла, купаясь в лучах славы и лучась довольством, как стержни чернобыльского реактора черенковским свечением. Молодожёны, взявшись за руки, пялились на меня восторженно как дети, заставляя какую-то часть души брыкаться в предсмертных судорогах. Гримбльдук Тендертэтч, всё-таки отняв ладонь от лица, что оставила на его черной коже мертвенно бледный отпечаток, с недоверием водил по беснующимся и скандирующим трибунам пустым взглядом. А вот Бенджоу Магамами… его глаза были направлены только на меня. В них была даже не смерть. Не угроза.

Так смотрят на лгбт-активиста, зашедшего с своим фирменным флагом в байкерский бар.

Спокойно. Уверенно. С предвкушением. С уверенностью, что жертве тикать с городу уже поздно.

А я всё шёл. Воображаемая музыка в ушах уже не играла, а грохотала, затмевая все остальные звуки, делая картинку почти статичной. Мелькал слабый призрак облегчения, что я, несмотря на жару, всё-таки напялил свой доспех, подходя к площади, поэтому выгляжу сейчас, если не считать глазного тика, на все сто. Хоть какое-то утешение. А нет! Вот еще одно — мне не жарко! Совсем не жарко!

Шаг. Дёрг-дёрг.

Вот так шёл-шёл и пришёл. Хорошо получилось, плавно и красиво. Как будто на эшафот или Голгофу, но там надо наверх, а тут вниз. Так сказать, пробил дно, оказавшись ниже поверхности моря. Сил еще хватило вновь развернуться, оказавшись мордой лица к большей части публики, встав также, как стояли все остальные на этом пятачке смерти, да схватить рукой в латной перчатке магический аналог микрофона, с которым до этого тут бесновалась Саяка. Та, всучив мне проклятую штуковину, тут же отскочила назад, не глядя создав собой, королем алкашки и архимагом одну линию.

Настал момент истины. Трибуны с предвкушением смолкли, а я понял, что всё. Приехали. Окончательно приехали, так как я понятия не имею, о чем говорить. Совсем. Категорически. Вошёл как каравелла или королева, спустился прямо на пятёрочку и… и усё. В голове не бум-бум.

Надо бы хоть поздороваться. Поприветствовать, так сказать, почтеннейшую публику.

Вообще, по всем законам подлости, в данный момент я должен был на слове «Здравствуйте» выдать знатного петуха, чем запороть ну… единственное слово, что крутилось на языке. Но мудрое подсознание решило сымпровизировать, выбрав другое слово, лишенное звонких согласных, от чего я со всей застоявшейся в грудях спертой воздушной массой бодро рявкнул:

— ВНИМАНИЕ!

И воцарилась мертвая тишина. Трибуны стихли, как будто там сидели студенты, надеющиеся на стипендию, а не буйные, пьяные и веселые скоморохи.

Сколько до начала позора? Две, три, может, пять секунд? Может, мне дадут даже десять, перед тем как раздадутся смешки и подколки? Я замер, время замерло, мозг лихорадочно пытался придумать, как ему поздравить двух женатых друг на друге братьев так, чтобы это не воспели в легендах. Не получалось вообще ничего. Совершенно!