Книга Усердная жадность, страница 131 – Харитон Мамбурин

Одай Тсучиноко. Оябун. Дед. Многократный отец. Бывший товарищ и начальник. Вот тут загогулина была куда сложнее. Он пытался разыграть шахматную комбинацию, несложную, но очень для него важную, но тут, с покер-фейсом и девчонками появляюсь я, войдя в его планы с грацией пьяного бегемота в лавке, торгующей стеклянными членами. Где бы мы не останавливались, начинался трэш, угар и содомия мозга. Не зная планов старика, я по ним хожу катком, привлекая к себе внимание и ставя его драгоценную репутацию под удар. Раз за разом, раз за разом… вплоть до нашего появления в Аустоламбе, когда всё покатилось к чертям свинячьим. Дед был пророком и авторитетом немыслимой высоты в тех закоулках, куда мы с ним заезжали, но его реальная репутация и влияние в Татарианской империи оказались куда ниже. Народная любовь — это далеко не реальная власть, а именно представители этой реальной власти и хотели от старика разного.

Проще говоря, он нас слил не потому, что старая сволочь, а просто пытаясь выкрутиться сам под лавиной того, что началось. Чистый конфликт интересов у нас с дедом Одаем вышел и винить кого-то конкретного тут не имеет смысла. Мы, выбираясь из ям, остервенело закидывали друг друга всем, что попадет под руку, в результате чего я очутился в тюрьме, а он… вполне вероятно, что тоже. Правда, его клетка слегка побольше…

Я не пытался оправдать деда. Он, старый вредный хрен, вполне мог показать сразу мне все расклады, тогда я вел бы себя… иначе, учитывая интересы своего «нанимателя». Вместо этого, он устроил то, что устроил, за что и удостаивается звания мудака первой степени. Как минимум, я принял решение никому не мстить. Даже мутному длинноухому гаду Туриану гар-Шарргу, который то ли тоже сволочь, то ли просто служака, а то и замаскированный под уродливого мужика ужас во мраке ночи, несущий скорбь и отмщение всем извращенцам.

Больше думать мне не хотелось, поэтому я благополучно продрых несколько дней. Вставал, разминался, страдал фигней, искал какую-нибудь местную живность женского пола. Последнее было тщетно, камеры хоть и были на вид из угрюмого и слегка влажного камня, но щели между ними замазаны оказались на «ура». Ничего здесь кроме угрюмых мужиков в железе тут не бродило. А их размеренные шаги наводили на меня зевоту и сонливость.

Затем пришёл оябун. Двое здоровяков-гвардейцев принесли Странствующему Императору табуреточку, на которую дед и уселся, в паре метров от моей решетки, попутно прогнав как своих сопровождающих, так и слонявшихся по этажу стражников. Сел он, значит, на табуреточку, а затем принялся на меня смотреть своими узкими и мудрыми глазами. На последнее я уже не велся, но готовность к диалогу высказал, сев по-турецки перед стариком.

Помолчали.

— Знаешь, почему ты тут? — наконец, разомкнул губы Одай.

— Знаю, — ехидно ухмыльнувшись, покивал я, — А ты?

— А знаешь, что тебя ждёт? — не стал вестись на провокацию дед.

— Конечно, — пожал я плечами, — Казнь. Убийство. Смерть. Ежу же понятно.

— Это с чего ты так решил?! — почти искренне встрепенулся Тсучиноко-старший.

— Потому что ты не глупее своих герцогов, — пожал плечами я, — Мне хватило трёх фраз, чтобы они взяли свои аппетиты и засунули их себе поглубже. Сразу. Без возражений. Думаю, тебе их повторять не нужно.