Книга Прожорливое терпение, страница 93 – Харитон Мамбурин

Только я хотел принять их извинения с помощью профессионального лексикона из прошлой жизни, как некто за моей спиной решил внести в происходящее свою лепту. Очень весомую лепту. Сначала оно крикнуло обиженным саякиным голосом, в котором слышались слёзы и злость:

— Ведьминская кишечная бомба!

… ну а потом, в общем-то, всем стало не до общения. К деревне Мурамунэ баржа подплыла, оставляя за кормой пенящийся коричневый след, а заодно и изумляя немногочисленных свидетелей обрамлением из голых задов, свесившихся по бортам.

Так мы и попали в гости к Тсучи-гуми, насквозь правильной по всем понятиям криминальной диаспоре якудза, держащей в страхе и ужасе деревеньку Мурамунэ.

С утра я проснулся как настоящий самурай — на тощем матраце-футоне на деревяном полу, бумажная жалюзя одной из стенок чахлого домика отодвинута, от чего у меня полное хлебало лепестков сакуры и слегка подмерзло всё, что высовывалось из-под двух гейш. В раздвинутой жалюзе жопой к природе и лицом ко мне сидит на коленках местная женщина, излучая своим неподвижным лицом бурю чернейшей зависти. Всё было почти настоящим, кроме гейш — их роль выполняли Саяка и Матильда, а последняя еще и служила катализатором чуйств наблюдавшей за нашей сном аборигенки. Выглянувшие из-под короткого спального кимоно достоинства жрицы были велики, обильны и небрежно разбросаны по мне и постели.

Поднявшись, я жестом изгнал наблюдательницу, а затем, сев на порожке того же деревянного домика, начал вспоминать, как же оно всё так получилось?

А получилось самым простым образом. После того, как обвешенная трудящимися жопами баржа умудрилась кое-как пристать к родной гавани, мы, владельцы этих самых седалищ, уже чувствовали глубокую и тесную связь между собой. Всё-таки одну реку засрали, да еще и как! Дальше больше — испытывающим общее телесное недомогание якудзам и унесенному сердобольными гражданами в дом деду Тсучиноко требовалась небольшая помощь в разгрузке дров. Эти самые деревянные чурки оказались на самом деле полыми, хитро замаскированными резервуарами, в которых плескался высококлассный спиртной напиток, который точно был не сакэ, но, когда вокруг тебя полсотни мужиков на голубом глазу утверждают, что это сакэ, поневоле забудешь, что это было нечто другое.

В общем, мы выпили, потом выпили еще, потом простили Саяку, налив бывшей ведьме штрафную. А потом даже развязали. Потом уже пришел старик Одай, и мы выпили со всем уважением к нему, потом с его уважением к нам, потом за приезд, потом за удачный сплав, потом за работающие кишечники…

В общем, хорошо посидели. Душевно. Голова как жестяное ведро, в котором лениво перекатывается кирпич, а всё остальное ощущается ватным и обессиленным.

Выползя на белый свет из тьмы бумажного скворечника, я обнаружил под той сакурой, что щедро кормила меня своими лепестками, небольшой прудик с чем-то вроде помостков. В прудик я и заглянул, передавая привет сидящим там красным и белым карпам. Рыбы были ручные, даже не покусали, поэтому вышло вполне пристойно освежиться, после чего я выполз, как далекие предки, из воды на сушу, а потом вновь отыграл самурая, прильнув спиной к старой мутировавшей вишне, столь сильно запавшей японцам в душу.

Насчет последних… Местные представители преступного мира валялись повсюду, как будто бы во дворе их родной крепости произошла схватка ни на жизнь, а на смерть с другой бандой. Вся Тсучи-гуми была повержена и не подавала признаков жизнедеятельности. Еще бы! После такой мощной диареи, еще и нажраться явно высокоградусным пойлом. Я-то себя более-менее нормально чувствую, но так потому, что почти 160 выносливости!