Книга Миттельшпиль, страница 72 – Шеннон Макгвайр

Небо с тучами, предвещающими новый дождь, напоминает набухший синяк. Воздух наэлектризован. Это день Франкенштейна, вот-вот полыхнут молнии. Роджер, не глядя по сторонам, бросается через дорогу, сзади гудят, но он бежит дальше, даже не оглянувшись. Он не может позволить себе оглянуться. Он не из тех детей, кому богатые родители дают с собой мобильные, и он не знаком ни с кем из таких детей достаточно близко, чтобы одолжить у кого-нибудь телефон – по крайней мере, не после внезапного припадка, не когда у него почти не осталось времени. На Гарвардской площади, в полумиле отсюда, есть телефонная будка, а у него в кармане горсть монет по двадцать пять центов – когда они с Элисон идут куда-нибудь вместе в пятницу вечером, он платит ими за парковку. Она поймет, если он одолжит пару долларов. Она поймет, что он помогал другу.

(А может, и не поймет, потому что нормальному человеку все это не объяснить: он с трудом объясняет это даже себе, хотя в его сознании происходящее горит так ярко, что освещает даже самые потаенные уголки. «Тут обитают чудовища», – думает он и знает, что, если он выживет, если они выживут, свиданий по пятницам больше не будет. Элисон никогда не поймет, почему он сбежал из кампуса, когда ему явно была нужна медицинская помощь, почему он подверг себя такой опасности, ради чего он рисковал разбить ей сердце. В их общем языке просто нет слов, чтобы объяснить, почему он все это сделал, так что это будет последний гвоздь в крышке гроба, который они все это время мастерили, чтобы с почестями похоронить их любовь.)

Роджер уже на перекрестке Массачусетс-авеню и Кеннеди-стрит, и, когда он подбегает к телефонной будке, небеса наконец разверзаются и начинается дождь. Он даже благодарен этому: в сентябрьском ливне никто не заметит, что ты обмочился. Вода равнодушно-холодная, но это неважно: пока сохраняется чувствительность в пальцах, он способен опустить четвертак в автомат, он может…

Если первый припадок был подобен вспышке молнии, то второй – будто раскат грома. Он чувствует, как подгибаются колени, как щека впечатывается в кирпичный тротуар так сильно, что наверняка останутся синяки в пол-лица, мир становится сапфирово-синим, а потом наступает темнота, и он уже ничего не чувствует.

Когда Роджер открывает глаза, дождь уже прекратился и тень на задворках сознания практически исчезла. Люди идут по тротуару – некоторые все еще держат над головой зонтики, – глядя на него со спокойным безразличием, будто не смогли найти по телевизору ничего более интересного. На этот раз сесть гораздо труднее – как и должно быть после серьезного припадка. Вокруг, поблескивая серебром под завесой дождевых капель, рассыпаны монеты. Любопытство и осторожность, должно быть, не смогли пересилить друг друга, поэтому его никто не ограбил. Он старается собрать как можно больше монет; руки у него дрожат, а колени болят – в течение часа им дважды как следует досталось.

Поднявшись на ноги, он плетется к телефонной будке, шатаясь, будто пьяный. Идти немного, но даже это расстояние его выматывает; он останавливается, опирается рукой о шершавую кирпичную стену и, опустив голову, пытается сделать глубокий вдох, чтобы, когда он дозвонится, его голос не походил на голос сумасшедшего. Все расплывчато и странно. Неподалеку притаился третий приступ, сильнее всех предыдущих, он подкрадывается все ближе, словно монстр из ужастиков Доджер. Скоро он до него доберется, и тогда свет погаснет навсегда. Слова закончатся навсегда.