Книга Миттельшпиль, страница 188 – Шеннон Макгвайр

— На самом деле я совсем не в порядке. Но… разве сегодня не было землетрясения? Это другой день?

— А, – говорит она: все становится на свои места, мир снова кристально ясный, все числа выстраиваются, приготовившись к переменам. Есть только одно объяснение происходящему, потому что Роджер не стал бы ей звонить, точно не сейчас. – Ты в будущем, да?

В отличие от нее, он позволяет себе рассмеяться. Смех просачивается между слов:

— Ты догадалась даже быстрее, чем я ожидал. Я очень скучал по тебе, Додж.

Итак, получается, им не удалось примириться: тишина, которая эхом отдается у нее в черепе, заполняя пространство, где должен быть Роджер, становится нормой. Она вздрагивает.

— У меня еще не было времени соскучиться, но звучит так, будто я должна быть к этому готова, – говорит она, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Хотелось бы этого избежать.

— Мне тоже, – говорит Роджер, и она ему верит. – Но мне – вернее, мне в твоей временной линии, ему – ему нужно время, чтобы суметь принять то, что произошло. Ты всегда адаптировалась быстрее. А ему – мне – нужно это принять, потому что оно никуда не денется.

— Я следую за числами. Они говорят мне, что делать.

— Порой я жалею, что математика досталась не мне, – говорит он и, немного помолчав, продолжает: – Роджер в твоей временной линии – идиот. Он не готов принять то, что ему необходимо знать, и отталкивает тебя, потому что боится. Я не могу на это повлиять. Фокус, который позволяет мне позвонить тебе, не работает, если я пытаюсь позвонить себе самому, потому что я не математика, я – слова, а слова могут много чего изменить, но только не законы времени. Ты единственная, до кого я могу дотянуться таким способом. Поэтому, пожалуйста, Додж. Я хочу, чтобы ты дала ему время. Я хочу, чтобы ты дала ему самому к тебе прийти. Но я хочу, чтобы ты помнила, что я люблю тебя. Что он тебя любит и не перестанет любить ни на секунду, даже когда будет пытаться убедить себя, что все эти годы вас связывала какая-то ужасная folie à deux.

— У нас нет общего бредового расстройства, – протестует Доджер. – Все это реально. Если исключить квантовую запутанность, мы бы никогда не встретились.

На нее накатывает волна беспокойства, потому что они бы все равновстретились, разве нет? Они бы встретились в каком-то помещении, которое она практически не помнит, но и не может до конца забыть, и у них были бы синяки на руках, и остатки седативных препаратов в венах, и они бы прижались друг к другу и поклялись никогда больше не сбиваться с пути. Именно там все и началось. Именно тогда они узнали, на что способны.

Но это видение смутное, как в дымке, и Доджер не успевает за него ухватиться: оно растворяется в тенях и чувстве дежавю. Это чувство преследует ее всю жизнь, сильнейшее чувство, что практически все, что она делает, уже случалось раньше, по меньшей мере раз, а то и больше. Она уже почти к этому привыкла. Может быть, все живут вот так, с чувством неопределенности и ложными воспоминаниями.

— Я знаю, – говорит Роджер, и кажется, что он страшно устал, и она слышит что-то на фоне его молчания – что-то похожее на звуки выстрелов. Кожа у нее покрывается мурашками.

— Ты в порядке?

— Нет, – говорит он. – Я облажался, Додж. Я сбежал после землетрясения, и, когда я нуждался в тебе, тебя не оказалось рядом, потому что ты… Я не знаю. Может быть, ты меня разлюбила, а может, просто устала иметь дело с моей сраной убежденностью в том, что я все знаю лучше всех. Но это все неважно, потому что я убежал, и ты думала, что я не хочу, чтобы ты пошла за мной, так что, когда я в заднице, мы оба в заднице. Мне нужно, чтобы ты не ставила на мне крест, окей? Вот и все. Мне нужно, чтобы, когда я к тебе приползу, ты вспомнила этот звонок и была готова дать мне еще один шанс. Пожалуйста.