Книга Миттельшпиль, страница 165 – Шеннон Макгвайр

— Роджер, – начинает она и, помертвев, замолкает, увидев, как он на нее смотрит. Будто он потерялся. Будто она – чудовище по ту сторону стекла. Будто он больше никогда не хочет ее видеть.

— Этоиз-занас? – повторяет он. – Не лги мне, Додж. Я пойму, так что не лги.

Она открывает рот, чтобы соврать. И останавливается. Она не может. Физически не может. Она хочет соврать: она видит эту ложь у себя в голове, мерцающую и совершенную жемчужину уклончивости и обмана. Она практиковалась во лжи годами. Ей достаточно расположить слова в правильном порядке, и они сделают ту работу, которую она им предназначила. Но она не может. Роджер сказал ей не врать, и она не может соврать.

Роджер первый испугался того, что они могут сделать вместе. Доджер первая испугалась того, что он может сделать один.

— Думаю, да, – говорит она, и ее голос – шепот, ее голос – тихий вздох; ее голос почти поглощен рокочущим гулом умирающего землетрясения.

Толчки прекратились. Земля перестала колебаться. Осталась только мелкая дрожь, но через пару мгновений исчезнет и она.

— Мы… Наверное, мы что-то сделали, когда играли, наверное, мы могли что-то сломать. Мы вызвали землетрясение. Но мы никому не хотели вреда. Мы не могли знать.

— Теперь мы знаем.

И столько тоски в его голосе, столько тоски, и ей не нужна квантовая запутанность, чтобы понять, о чем он думает: она видит это по его глазам. Он делает шаг навстречу, наклоняется, целует ее в лоб, нежно, как фермер целует яблоньку. А затем отстраняется, делает шаг назад и, развернувшись, бежит, бежит, бежит в разрушенный кампус, прочь от того, что они могут сделать, когда они вместе, прочь от последствий того, что они уже сделали. Он бежит, а Доджер в кои-то веки – нет; она просто стоит там, где стояла, – глаза у нее наполняются слезами – и смотрит, как он уходит.

Лента времени: 12:01 CST, 9 декабря 2008 года (тот же день)

Астролябия бешено вращается, небесные тела сотрясаются в буйной пляске.

Плутон – прекраснейший драгоценный Плутон, сделанный из тонко выделанной платины, усыпанной льдистыми алмазными крошками, – начал вращаться в обратную сторону и мчится задом наперед через механический космос. Кажется, что столкновение неизбежно, но раз за разом он проходит на волосок от Нептуна, уклоняется от Юпитера и неумолимо продолжает свой необъяснимый путь. И только солнце не двигается. Оно неподвижно зависло в центре этого хаоса. (Позже реконструкция событий покажет, что астролябия дала сбой с началом землетрясения в Беркли, а солнце остановилось, когда оно закончилось. Как связаны эти события, останется менее ясным.)

Рид стоит, заложив руки за спину, и, хмурясь, наблюдает за моделью вселенной, которая готова вот-вот развалиться и раз за разом отправляет планеты по неверной орбите. Не он создал эту астролябию (ему никогда не давалась инженерия, все его интересы лежали в сфере биологии), но он все равно ее любит, любит за то, что она собой представляет: все. Именно этим он однажды надеется править. Всем. Он возжелал этого в тот самый момент, когда его мать – его создательница – показала ему чертежи этой конструкции, когда он был всего лишь подмастерьем, а Асфодель Бейкер – величайшим алхимиком Северной Америки; когда она ненавязчиво распространяла свою пропаганду под маской детской сказки, когда могло показаться, что долговязый эксперимент по превращению неблагородных металлов в плоть по имени Джеймс Рид закончит тем, что станет всего лишь балаганным чудотворцем, умеющим смешивать змеиные масла и простейшие лекарства, и не более того. Он лгал, мошенничал, убивал и торговался, чтобы пробить себе путь к этому месту, к этой лаборатории, чтобы владеть этой астролябией. Хаос, разворачивающийся перед его взором, – либо знак того, что успех наконец близок, либо предзнаменование грядущего провала.