Книга Миттельшпиль, страница 139 – Шеннон Макгвайр

— Мы познакомились в шахматном лагере. Помните?

Глаза Хезер округляются.

— Тот друг по переписке, ради встречи с которым ты хотела поехать в Кембридж? Доджер, милая, почему ты ничего не сказала?

— Потому что я сказал ей не приезжать, – говорит Роджер. – Я был ребенком. Мне было страшно. Какая-то девочка сказала, что она думает, что у нас могут быть одни биологические родители, а дети в школе смеялись надо мной, потому что я был нежеланным ребенком. Но я был желанным. То, что меня усыновили, означало, что мои родители любят меня больше всего на свете. Они выбрали именно меня, а не кого-нибудь другого. Я боялся, что если снова увижу Доджер и она действительно окажется моей сестрой, как она сказала, то все изменится. Из ниоткуда возникнут наши биологические родители и заберут нас у тех, кто нас любит.

Эрин ничего не говорит. Это не ее разговор, а Роджер гораздо ближе к истине, чем думает, то ли случайно, то ли потому, что у него есть смутные воспоминания о других, более старых временных линиях, где происходило именно это. Если кукушата встречались слишком рано, их разделяли. Эта схема никогда не менялась. Ее отголоски до сих пор витают над ними.

— А я подумала, что, если бы он действительно был моим братом, как мне показалось, он бы слишком сильно меня любил, чтобы сказать мне держаться подальше, – говорит Доджер, с легкостью подхватывая нить лжи. Если бы они действительно выросли вместе, они бы вселяли ужас. Они и сейчас пугают не понарошку. – Поэтому я не стала ничего говорить. Мы встретились снова, когда я поехала на шахматный турнир в Массачусетс, но потеряли связь после того, как я… порезала себе руки.

Ее щеки пылают, она смотрит в пол, будто он может отпустить ей все прошлые грехи. Она ничего не говорит о том, что солгала, когда позволила им думать, что нож держал Роджер, – в этом нет необходимости: ее молчание и есть признание.

Питер и Хезер обмениваются взглядами. Когда они снова поворачиваются к троице, оба улыбаются, она – грустно, он – несколько натянуто.

— День благодарения – семейный день, – говорит Хезер. – Давайте садиться за стол.

Ночью, когда Эрин и Смита лежат на полу в комнате Доджер, Роджер – в комнате для гостей, а Хезер и Питер – в своей постели, Хезер поворачивается к мужу.

— Ты правда веришь, что она просто по абсолютной случайности столкнулась со своим братом-близнецом?

Слово «близнец» вошло в разговор без фанфар. Оно слишком логично, чтобы его можно было опустить: они родились в один день, у них одинаковые глаза, одинаковое строение костей, одинаково напряженная осанка, выдающая их упрямый характер. У Доджер он считывается сразу: по тому, как настороженно она держится, как реагирует на малейший звук. Роджер кажется более расслабленным, но он тоже всегда настороже, просто лучше это скрывает.

— Похоже на то, – говорит Питер.

Хезер качает головой.

— Еще и эти имена. Слава богу, бедные дети не росли вместе. Можешь себе представить?..

— Интересно, его родителям при усыновлении тоже поставили условие, что они не смогут изменить имя ребенка? – говорит Питер.

— Некоторым людям лучше не позволять давать имена своим детям.

— Точно, – соглашается он.

Хезер некоторое время молчит, а потом продолжает:

— Наверное, я должна чувствовать себя обманутой, потому что Доджер все так подстроила, чтобы мы не могли его не принять. Но на самом деле я чувствую облегчение. У нее есть брат. Кто-то ее возраста, кто понимает, как работает ее разум. Разве это плохо?