Книга Миттельшпиль, страница 137 – Шеннон Макгвайр

— Уф, – выдыхает Доджер. – Обошлось без крови.

— Вот видишь, я же говорила. Им просто нужно было разложить все по полочкам. Пойдем.

Все возвращаются на свои места. Не поднимая глаз, Роджер насаживает клюкву на иглу и почти ласково говорит:

— Не думайте, что я забуду, как вы вдвоем забрали Доджер и бросили меня одного. Может, вы не осознаете всей важности своего поступка, но уверяю вас, сегодня вы нажили себе врага.

— Пожалуй, сделаю пометку в календаре, – говорит Смита. – Уверена, что буду сожалеть об этом дне.

— Разве не мило, что он считает, что умеет нагнать страху? – Эрин берет бумажную полоску. – Кто-нибудь, передайте мне клей.

— Мне кажется, это было пугающе, – говорит Доджер, протягивая Эрин клей-карандаш.

— Спасибо, – говорит Роджер, поднимает взгляд и улыбается Доджер. – Все хорошо. Нам просто нужно было обсудить пару моментов. Никто не пострадал, и мне кажется, теперь он не против, что я здесь. Или, может быть, он и против, но он не попросил меня уйти, и мне этого достаточно.

— Круто, – говорит Доджер и улыбается в ответ, и какое-то время слышится только шелест бумаги, клацанье ножниц и редкие ругательства, когда Роджер втыкает иголку не в попкорн, а себе в палец.

Все подпрыгивают от неожиданности, когда стеклянная дверь открывается, пропуская Хезер.

— Так, внимание, – говорит она. – Пора наводить антураж. Роджер, ты самый высокий. Доджер, ты знаешь, куда что вешать. Эрин, Смита, поможете мне накрыть на стол?

— Конечно, миссис Чезвич, – отзывается Эрин неожиданно приторным вежливым тоном. Она встает и идет за Хезер на кухню, а все остальные недоуменно смотрят ей вслед.

— Вот это было пугающе, – говорит Доджер.

— Значит, мне пора, – говорит Смита и рысью бежит за Эрин.

— Я не подозревал, что Эрин бывает «дружелюбной», – говорит Роджер и берет со стола свою клюквенно-попкорновую гирлянду. – Куда это повесить?

— Я покажу, – говорит Доджер и встает. Он идет за ней.

Следующие несколько минут они занимаются тем, что люди никогда по-настоящему не перерастают, даже если пытаются себя убедить, что детство давно прошло и они нисколько не скучают по примитивным ритуалам своего прошлого. Доджер показывает нужные места, а Роджер развешивает бумажные цепочки и нити из попкорна. У них за спиной Хезер, Смита и Эрин накрывают на стол: сначала расставляют тарелки и приборы, затем сервировочные подносы, корзинки с булочками, блюда с кукурузой. Роджер и Доджер ничего этого не замечают: они поглощены процессом – им нужно сделать все идеально.

Питер несет к столу индейку, держа массивную птицу как подношение, и останавливается, не веря своим глазам. Каким-то образом они умудрились украсить крышу над крыльцом таким количеством бумажных цепочек, каким могла бы гордиться начальная школа; концы гирлянд празднично обвивают опорные балки. Доджер стоит на стремянке, Роджер поддерживает ее за бедра, чтобы она не свалилась, пока закрепляет последнюю цепочку. И в этой сцене есть что-то настолько ясное и по-простому правильное, что он целое мгновение уверен, что они оба выросли в этом доме: что он наблюдал за тем, как его дочь и ее брат украшают дом ко Дню благодарения, с тех самых пор, как они достаточно подросли, чтобы не порезаться безопасными ножницами.

Мгновение проходит. Питер Чезвич произносит единственное, о чем может думать: