Книга Миттельшпиль, страница 129 – Шеннон Макгвайр

Роджер с минуту смотрит на нее, размышляя над ее последними словами, сопоставляя их с теми, с которых начался разговор. Наконец он спрашивает:

— Ты так говоришь, потому что мы уже пытались это сделать?

Она улыбается острой, как бритва, улыбкой.

— Теперь ты понял. Иди домой. Ложись спать. Забудь все это, но помни, что нужно сказать родителям, что ты не приедешь. Это единственное, что действительно нужно запомнить.

— Эрин…

Она разворачивается на каблуках.

— Увидимся в Невозможном городе, Галчонок, – говорит она и уходит, ускользая в лабиринт улиц Беркли, и он остается один.

Роджер тупо глядит туда, где она стояла мгновение назад. Затем начинает двигаться, поначалу медленно, потом все быстрее, пока не переходит на бег, преодолевая последние два квартала до своего дома на предельной скорости. Ключ попадает в замочную скважину только с третьей попытки.

В изголовье кровати у него всегда лежит блокнот. Он пытается не забывать записывать свои сны, но чаще всего утро проходит как в тумане: где-мой-кофе, где-мои-сигареты, где-мои-брюки, занятия начинаются через пять минут. Он хватает блокнот и первый попавшийся карандаш, падает на матрас и принимается строчить с лихорадочной скоростью. Он пишет, пока не начинает болеть запястье. Рука горит, кажется, что она опухла и стала в три раза больше, хотя невооруженным глазом видно, что она никак не изменилась. Когда все записано: все, что он смог вспомнить, каждая деталь, каждое чувство, каждое впечатление, каждое сказанное Эрин слово, – Роджер еще какое-то время пристально смотрит на записи. Затем, полностью опустошенный, ложится на бок. И засыпает раньше, чем голова касается подушки.

Утро заявляет о себе со свойственной ему бестактностью: в окна спальни бьет солнечный свет, а шторы, которые он вчера забыл задернуть, ничем не могут его защитить. Роджер стонет и, перевернувшись на живот, зарывается лицом в подушку. Бегунок молнии на джинсах впивается в кожу, и он с удивлением обнаруживает, что полностью одет. И даже не разулся. Голова раскалывается, будто с похмелья, но прошлый вечер он провел у Доджер, а она не пьет. Может покурить траву, иногда употребить галлюциногены – это да. Но алкоголь не в ее стиле. Он снижает самоконтроль, поэтому, когда Роджер рядом с ней, он тоже предпочитает оставаться трезвым. Когда Доджер чувствует, что у нее есть преимущество, она не знает жалости.

Все еще сонный, он садится на постели. Блокнот, в который он записывает сны, лежит не на месте: должно быть, ночью он просыпался. Роджер тянется за ним, открывает и пытается разобрать нацарапанное. Но там сплошная бессмыслица. Как будто он записал набросок антиутопического кошмара по миру книги «За лесоградной стеной», персонажи которой перемешались с его реальными знакомыми.

— Господи, Циб, не знаю, что бы я без тебя делал, – бормочет он и усмехается, и тут же его скручивает сухой кашель – это дрянь, скопившаяся за ночь в легких, сдвинулась и трещит. Когда-нибудь курение его прикончит. Эта мысль заставляет его осознать, как сильно ему нужна сигарета. Он встает, оставив блокнот на кровати, и отправляется в новый день.

Пройдет очень-очень много времени, прежде чем он осознает, что именно в этот момент определил свою роль. Но будет уже на тысячу миль слишком поздно.