Книга Сезонные страхи, страница 19 – Шеннон Макгвайр

Поэтому, когда Мелани моргает, это проходит для всех незамеченным. Никто не видит, как она вдруг делает неглубокий вдох, как едва приподнимается ее грудь. Ей все еще больно, она испытывает чудовищную, непостижимую боль, которая затмевает собою весь мир, но Мелани и раньше чувствовала боль. Почти с самого рождения, с самого первого вдоха. И этот ее вдох похож на тот первый, они будто слились непередаваемым образом, который тем не менее определяет абсолютно все. Если бы только Мелани сумела понять эту взаимосвязь, то поняла бы абсолютно все. Она словно заново родилась.

Хотя мир и окутан болью, впервые на ее памяти – вообще впервые за много-много лет – не болит в груди. Мелани выучилась, словно вечный часовой, неустанно следить за своим пульсом, вслушиваться в нарушение ритма, но прямо сейчас она не слышит ничего. В грудной клетке тихо. Ребра не сотрясаются из-за сбившегося сердцебиения. Ей… хорошо.

Мелани моргает, глядя в небеса, медленно проверяет, все ли с ней в порядке. Всепожирающая боль ощущается во всем теле, но после той первой волны она уже не страшнее той боли, с которой Мел прожила всю жизнь. На эту боль можно не обращать внимания. Понятно, что Мелани лежит на земле: под ней мокрая холодная трава, полиэстеровая форма промокла и липнет к телу. По всей вероятности, ей холодно, но холод ее совсем не беспокоит: она не дрожит, ей не хочется сжаться в комочек.

Это не так странно, как могло бы показаться. Мелани всегда удивительно хорошо переносила холод, в детстве отец иногда заставал ее босой на улице на снегу – она ловила руками снежинки и внимательно их разглядывала. Раньше они никогда не таяли. Мелани очень хорошо это помнит. Таять на коже снежинки начали, когда она вступила в период пубертата, и в ту зиму Мелани очень огорчилась. Слыхала она, что единороги подходят только к девственницам (патриархальная чушь, будто конь, он же фаллический символ, будет переживать из-за какой-то там девственности), но никогда не слыхала, чтобы снег не таял на ладошках только у тех девочек, у которых еще не выросли волосы на лобке.

Нет пульса – и это странно. Нет холода – и это приятно и вовсе не удивительно. Будь Мелани помладше или не будь у нее волосы черными как вороново крыло, сверстники, скорее всего, дразнили бы ее Эльзой, а не Белоснежкой, когда были еще достаточно наивными и жестокими, чтобы обзывать девчонку со смертельным кардиологическим заболеванием. Нет Гарри – и это невероятно.

Он должен был оказаться рядом в ту же секунду, когда к ней вернулась способность видеть, должен был стоять на коленях, пытаясь привести ее в чувство. Так уже бывало раньше, когда Мелани при нем теряла сознание, и пусть она терпеть не может его расстраивать, в этом есть что-то замечательно успокаивающее: Гарри точно будет рядом, когда она очнется. Медленно-медленно Мелани приподнимается на локтях, недоуменно смотрит на толпу футболистов и чирлидерш, собравшуюся в нескольких ярдах от нее.

Кристина, у которой в руке все еще зажат телефон со включенной камерой, оборачивается на это движение и кричит.

Ее вопль пронзает самую сердцевину мира, словно ледоруб. Мелани слышит в этом звуке целую историю: ужас, падение, невероятная неизбежность. Она с трудом поднимается на ноги, кроссовки скользят по грязи, но тело слушается, словно почти вся боль осталась валяться на земле. Болят теперь только голова и копчик – видимо, она сильно ушибла их при падении, так что ничего удивительного. Мелани все еще испытывает боль от удара. Но больше ничего не болит.