Книга Когда не все дома, страница 78 – Мария Болдина

— А бабулечка Оксана сказала, что мы с Алиной должны подружи-и-иться, — тянула внучка.

— Тут только два варианта: или подружитесь, или нет. С одной стороны, сестра или хорошая подруга лишними не бывают. А с другой стороны, не обязательно вам дружить, главное — вежливо здороваться. И не драться, конечно.

— И завтра вместе с ней в кино идти-и-и?! — возмутилась Кристина.

— А ты хочешь завтра в кино? — уточнила бабушка. — С этой девочкой и с папой? А не со мной к маме в больницу?

— А с папой, но без этой Алины можно? — сквозь слёзы торговалась с судьбой Кристина. — Я её ненавижуууу…

— И за что ты её так ненавидишь?

— За всёооо… — не было конца и края горю.

В конце концов, решили, что в воскресный день они, бабушка и внучка, едут к маме в больницу.

— А потом ты позвонишь папе и договоришься, что в кино я согласна на послезавтра или во вторник? — попросила Кристина.

— Может быть, не я, а ты сама позвонишь своему папе, и договоришься обо всём? — попробовала повернуть по-своему Елизавета Павловна.

— У тебя лучше получится, — сообщила Кристина очевидную истину. — Или маму завтра попросим…

— Нет! — запретила такой вариант Елизавета Павловна. — Маму беспокоить не будем. Сами разберёмся. Если ты боишься, я позвоню. В конце концов, мне есть о чём поговорить с твоим отцом.

Вечером к ним заехал Алексей, чтобы лично удостовериться и удостоверить. Он в очередной раз убедился, что в этой квартире всегда все идёт согласно распорядку дня: портрет Найды примагничен к холодильнику, кровати разобраны, зубы почищены. Алексей диву давался, как Елизавете Павловне удаётся так незаметно всех построить в колонну по четыре. Выслушав краткий но содержательный доклад о происшествии у Тимофеевых, капитан Половцов порадовался, что он тоже молодец, всё решил и сделал как нельзя кстати, и хотя эта суббота выдалась беспокойной, но всё же лучше пятницы.

Стоя у стеночки в прихожей и наблюдая, как незнакомая, пожилая, но миловидная и донельзя аккуратная женщина уверенно распоряжается в чужой квартире, Дина боялась. И страх этот был привычным, въевшимся в кровь. Боялась она не свекрови со свёкром и не Вадима, она боялась всё потерять, каким-то звериным чутьём понимая, что дорожка, которую она выбрала, разветвляется и судьба её, Дины, определится в ближайший час.

Дина росла в крепкой деревенской семье. Отец по местным меркам считался добрым хозяином. Он, каждый день мотаясь в райцентр за несколько километров, зарабатывал прилично. Не пил, совсем не пил. И не бил, почти не бил. Детей так и вообще пальцем не трогал.

А жену — так, всего пару раз на памяти Дины. Ерунда. Если кому из деревенских пожаловаться, так и скажут, что нечего и вспоминать такое. Но Дина запомнила на всю жизнь, испугалась тоже на всю жизнь. Тогда, в первый раз, отец и бить-то не собирался, так — отмахнулся только от жены, как от надоедливой мухи. Но десятилетняя Дина, увидев, как наутро на лице у матери налился синяк, вдруг почувствовала, как у неё самой заныла скула, налилась свинцовой тяжестью голова и привкус крови осел на языке. Это была какая-то генетическая память, позволившая вспомнить бессчётное многовековое унижение и страх. И девочка из глухой деревни пообещала себе, что сбежит из дома и найдёт любовь, причём такую разнеземную любовь, чтобы действительно не бил, совсем-совсем чтобы не бил.