Книга После развода. Дойти до края, страница 38 – Марина Безрукова

Я резко обернулась, и Горан сразу же нашел мои губы. Получилось это так естественно, будто мы целовались уже тысячу раз. Перед глазами почему-то вспыхнул «Поцелуй» Густава Климта – с густым и теплым желтым цветом, который затопил душу. Мы тоже стояли над обрывом, только под ногами были не цветы, а подернутое пятнами железо и городская улица.

Спустившись с крыши, мы еще долго гуляли. Горан держал меня за руку и рассказывал о своей стране, о крошечном городке Хум, где живет всего тридцать жителей, о соборах и монастырях. И, конечно, о теплом море и островах.

— Volim te… - сказал он мне через две недели.

И я поняла. Хотя Горан хорошо говорил по-русски, в любви он признался на хорватском.

— Люблю тебя… - повторила и я, глядя ему в глаза.

Кубарем пролетела осень, наступила зима – слякотная, колючая, сырая. Отпраздновали мои семнадцать. Мама с Толиком об отъезде пока не заговаривали. Иногда обсуждали что-то на кухне, но дальше разговоров дело не шло. И я успокоилась. Ничего не изменится. Мы с Гораном так и будем вместе, а потом уедем к нему. Ординатуру он собирался заканчивать в Загребе или Сплите.

Всё рухнуло, в марте.

— Мне нужно уехать, - сказал Горан, хмуро глядя в сторону.

Воротник черного пальто поднят, в волосах искрятся капли весеннего дождя вперемешку со снегом.

— Отец телеграмму прислал, мама больна. Похоже, дела не очень… Надо ехать.

Меня обдало холодом. Не потому что промозглый ветер пробрался под куртку, а от одной мысли, что я не увижу Горана несколько дней. Или недель?

Горан коротко взглянул на меня, загреб в охапку, прижал к себе так крепко, что я почти задохнулась. Лучше умереть, чем быть без него. Мы стояли, вцепившись друг в друга, как будто прямо сейчас невидимая сила может растащит нас в разные стороны. Я гнала это жуткое ощущение, но оно, кривляясь и зобно скалясь, так и маячило рядом.

— Надолго? – спросила я, стараясь улыбаться.

Губы замерзли и плохо меня слушались. Март в Петербурге бывает злее января. Горан пожал плечами. Обхватил меня за плечи, заглянул в лицо. Смотрел пристально, не моргая, и я увидела: ему тоже тяжело.

— Я постараюсь быстрее, Джулия… Завтра самолет.

Я кивнула и снова улыбнулась дрожащими губами. Конечно, он не может не ехать. Но это ведь ненадолго? Да, ведь? Да?

— А сейчас поедешь со мной? – спросила я храбро.

— Поеду. Куда?

— На дачу. Здесь недалеко, с Финляндского вокзала.

В электричке мы молчали, просто держались за руки и молчали.

* * *

Проснулась я от того, что на крыльце что-то громыхнуло. Следом послышался мамин истеричный голос.

— Толя! Толяша! Смотри, влезли, сволочи! На той неделе к соседке, к Зое Борисовне, а теперь к нам? Обнесли ведь, заразы! Точно обнесли! Я так и знала! Ох…

Я испуганно подскочила на кровати. Горан крепко спал, обняв подушку. В панике я кинулась одеваться. Руки тряслись, и я никак не могла разобраться с вещами, сваленными тут же в кучу. Пол был холодным, за ночь тепло от печки выветрилось.

Прошлой ночью мы долго сидели перед огнем. Возможно, просидели бы так и всю ночь, если бы я первая не поцеловала Горана. Мама с Толиком должны были ночевать у его знакомых. Тоже на даче, но только совсем в другом поселке, на другой стороне залива. Как они здесь оказались?

Как выяснилось позже, маме понадобились стеклянные банки. Для меда, который знакомые Толика привезли откуда-то из-под Уфы прямо в большой кадке.