Книга После развода. Дойти до края, страница 21 – Марина Безрукова

— Мне приехать к тебе?

— Нет. Катя сегодня у нас ночует. И завтра я везу их на зачет по акробатике.

— Я понял.

В голосе досада. Или мне показалось? Не доволен, что о дочери опять забочусь я, а не Юля? Дурачок… Для тебя же стараюсь. Катя не будет устраивать драмы при разводе. Потому что ей у нас хорошо. Она и сама каждый раз вздыхает, что ей не хочется уходить.

— Давай я отвезу. Тебе нужно себя поберечь…

— Ой, перестань, - я скривилась.

Ведет себя, будто я неженка-Юля.

— Беременность не болезнь. Всё нормально.

В животе невесомо шевельнул хвостиком малышок. Моя горошинка. Мой китенок. Волна нежности залила с ног до головы. Всё-таки осознанное материнство – это совсем другое. С Лерой у меня таких эмоций не было. Потому что от амебы родила. А этот малыш зачат в страсти.

Когда я сообщила Ромке о беременности, он побледнел. Неужели испугался? – подумалось мне. Но уже в следующую минуту Рома сграбастал меня в охапку, приподнял и закружил прямо в парке, где мы гуляли.

— Ты родишь мне сына! – громко закричал он.

Вороны сорвались с веток и закаркали во все горло. Покружившись над верхушками, успокоились, снова затаились на ветках.

Я засмеялась:

— А вдруг девочка?

Ромка осторожно опустил меня на землю, обхватил лицо ладонями, его глаза оказались совсем близко. В них светилась такая нежность, что я задохнулась.

— Сын, Танюшка… Я знаю. Сын. Константин! Константин Романович!

Глава 11

Юлия

Весь день шел дождь. Я заставила себя встать и одеться. Шарахнулась в коридоре от зеркала, показалось, что посторонний человек рядом. Болел живот, голодные спазмы крутили желудок. На кухне я надорвала пакетик с кашей быстрого приготовления. Плотная бумага разъехалась вкривь и вкось, содержимое высыпалось мимо миски, кусочки сушеных ягод вместе с хлопьями полетели на пол.

Я молча посмотрела под ноги. Убирать ничего не стала. Аккуратно перешагнула и переместилась в сторону. Остатки каши всё же залила кипятком. На дне тарелки набухла жалкая горка. Я почувствовала тошноту и отодвинула посудину.

Схватилась за край столешницы руками. Когда тебя бросают – это так унизительно. Кажется, что весь организм бунтует от этой мысли. Отказывается дышать, есть, спать. Я глубоко вдохнула и налила стакан воды. Горло перехватила невидимая рука. Нет, пить ты тоже не будешь – отреагировало тело.

Я смиренно отошла и села на стул. Уставилась невидящим взглядом в стену. Когда это дурное состояние пройдет? Увидела на подоконнике стопку бумаг с Ромкиными схемами. Меня потянуло к ним магнитом.

На верхнем листе торопливым Ромкиным почерком выведено: пятн, 18 ч, Л.

Я прижала ладонь к бумаге и неожиданно почувствовала, как меня захлестывает отчаяние. Я смотрела и смотрела на эту безобидную надпись. Раньше я даже не обратила бы внимания. Ромка вечно что-то чиркал на бумажках. Я подарила ему сто ежедневников, но он всегда хватал первое попавшееся под руку и делал записи на салфетках, Катиных тетрадках, на моих конспектах и своих бумагах.

Надпись зловеще сообщала не о предстоящем ремонте чьего-то автомобиля, а о встрече с той самой женщиной. Ее имя начинается на «л». Лена? Люда? Лариса? Любовь?

Имя Любовь прошило током, напомнило о чувстве, которое всё еще не умерло. Корчится в агонии, бьется, хватает пересохшей глоткой воздух, тоненько визжит, умоляя спасти ее. Она брошена заживо в могилу. Засыпана наспех землей и прижата толстой плитой. Ее швырнул туда Рома. А о спасении она молит меня.